— И, полно, мой отец! Стану я бояться всех людских речей. Да мало ли что и про меня грешную говорили: и обобрала-то я покойного моего мужа, и пустила по миру родного брата, да и бог весть что! Всего, батюшка, не переслушаешь. А, вот и Варенька! Ну что, оделась, мой друг?.. Побудь покамест с твоим крестным, а я пойду и сама принаряжусь. Пора ехать с визитами.
Варенька, оставшись одна с крестным отцом своим, села подле него и, не говоря ни слова, не смея поднять глаза, перебирала в руках концы своего газового эшарпа. Щеки ее то пылали, то покрывались бледностью. Холмин также молчал. Он смотрел с нежностью и приметным состраданием на бедную девушку, которая несколько раз пыталась начать разговор, но каждый раз чувствовала такое сильное замирание сердца, что слова исчезали на устах ее.
— Бедненькая! — сказал, наконец, Холмин, положив руку на ее плечо.
Варенька подняла глаза, взглянула робко на своего крестного отца и бросилась к нему на шею.
— Ну что, мой крестный папенька? — прошептала она едва слышным голосом. — Говорили ли вы?
— О чем, мой друг?
— Ну... о том.
— О том? — повторил с улыбкою Холмин. — Нет, мой ангел, я ничего не говорил о том.
— Неправда! Вы что-то говорили; я слышала сама, что вы называли его по имени.
— Да о ком ты говоришь, Варенька?.. Ну полно, полно, не гневайся! Да, мой друг, я говорил об нем.