— Ну, что ж ты глаза-то выпучил, дурень, — закричал я повелительным голосом, — иль не слышишь? Пошел! Да смотри, чтоб лошади были сыты!
Слуга, пробормотав себе что-то под нос, вышел вон, и в то же время лакей, который ходил обо мне докладывать, растворив дверь, пригласил меня в гостиную. Пройдя не большую столовую, я вошел в комнату, довольно опрятно убранную и освещенную двумя восковыми свечами. В одном углу приставлено было к стене несколько сабель, и с полдюжины конфедераток[27] валялось по стульям и окнам комнаты. Хозяин, человек лет пятидесяти, с предлинными усами, с подбритой головой, в синем кунтуше[28] и желтых сапожках, принял меня со всею важностию польского магната. Развалясь небрежно на канапе[29], он едва кивнул мне головою и показал молча на табуретку, которая стояла от него шагах в пяти. Ах, черт возьми! Вся кровь во мне закипела; я позабыл, что положение мое было вовсе не завидное; в эту минуту я думал только о том, что имею честь носить русский мундир и служить в Астраханском гренадерском полку капитаном. Не отвечая на его обидный поклон, я оттолкнул ногою табуретку, уселся подле него на канапе и, вытащив из кармана кисет с табаком, принялся, не говоря ни слова, набивать мою трубку. Казалось, это нецеремонное обращение смутило несколько хозяина; помолчав несколько времени, он спросил довольно вежливо, откуда я еду.
— Из лагеря, — отвечал я, продолжая набивать мою трубку.
— И верно, пан… пан поручик…
— Капитан, — прервал я, кинув гордый взгляд на хозяина.
— Препрашу!..[30] Верно, пан капитан заплутался в этом лесу?
— Нет! Я прямо сюда ехал.
— Сюда? — повторил хозяин с приметным беспокойством.
— Да, — продолжал я, раскуривая спокойно мою трубку, — ведь эту мызу зовут Бьялый Фолварк?
— Так.