— Так, дядюшка, ничего! — сказал Заруцкий, стараясь улыбнуться.
— Опять какой-нибудь заговор, чтоб перепугать нас, — подхватил исправник. — Да не трудитесь, господа! Не знаю, как другие, а я за себя отвечаю, два раза сряду не испугаете.
— Ну, не ручайся, любезный! — прервал хозяин. — Если б ты знал историю моего дома и то, что некогда случилось в этой самой комнате, где мы теперь беседуем, то не стал бы так храбриться. Я давно уже здесь живу и благодаря бога никаких страстей не видывал, а как вспомню про эту ужасную историю, так, признаюсь, меня и в петровки мороз по коже подирает.
— А кстати, Иван Алексеевич! — подхватил исправник. — Расскажи-ка нам это предание. Мне давно уже хотелось узнать подробнее об этом ночном поезде, о котором так много толкуют во всем нашем уезде.
— И, верно, всякий по-своему, — заметил хозяин.
— Да, каждый по-своему, в одном только все согласны, что эта сказка имеет какое-то истинное происшествие.
— А почему вы называете это предание сказкою? — спросил я исправника.
— Потому, что оно с начала до конца походит на сказку.
— А то, что ты нам сейчас рассказывал, — прервал с улыбкою Черемухин, — чай, по-твоему, история?
— О, это другое дело! — сказал я. — Появление умершей — это сообщение мира невещественного с миром земным; это гармоническое сочувствие душ, доказывающее небесное наше начало; и способность проявления в видимых формах существ, не подчиненных никаким физическим законам, может менее или более оправдаться понятием нашим об организации… то есть о внутренней способности существа бестелесного, которое в отношении своем к внешним пред метам… то есть к видимому или, лучше сказать, к вещественному миру… Но, может быть, вы меня не понимаете?