— Да здравствует законный царь русский, и да погибнут все враги и предатели отечества!
— Аминь! — раздался громкий голос за дверьми столовой.
— Что это значит? — закричал Кручина. — Кто осмелился?.. Подайте его сюда!
Двери отворились, и человек средних лет, босиком, в рубище, подпоясанный веревкою, с растрепанными волосами и всклоченной бородою, в два прыжка очутился посреди комнаты. Несмотря на нищенскую его одежду и странные ухватки, сейчас можно было догадаться, что он не сумасшедший: глаза его блистали умом, а на благообразном лице выражалась необыкновенная кротость и спокойствие души.
— Ба, ба, ба, Митя! — вскричал Замятня-Опалев, который вместе с Лесутой-Храпуновым во все продолжение предыдущей сцены наблюдал осторожное молчание. — Как это бог тебя принес? Я думал, что ты в Москве.
— Нет, Гаврилыч, — отвечал юродивый, — там душно, а Митя любит простор. То ли дело в чистом поле! Молись на все четыре стороны, никто не помешает.
— Зачем впустили этого дурака? — сказал Кручина.
— Кто он таков? — спросил Тишкевич.
— Тунеядец, мироед, который бог знает почему прослыл юродивым.
— Не выгоняй его, боярин! Я никогда не видывал ваших юродивых: послушаем, что он будет говорить.