— Да, ребята, — говорил он, — все дело в сноровке, а то как не перейти! Льдины толстые, хоть кого подымут!
— Эх, Пахом Кондратьич! — возразил один молодой рыбак, — какая теперь ходьба! Разве — прости господи! — какой ни есть полоумный сунется.
— Ох вы, молокососы! — сказал седой старик, покачивая головою. — Не прежние мои годы, а то бы я показал вам, как переходят по льдинам. У нас, бывало, это плевое дело!.. Да, правду-матку сказать, и народ-то не тот был.
— Что ты, дедушка, больно расхвастался! — перервал Кирша. — Неужели-то на святой Руси все молодцы повывелись?
— Нет, господин проезжий, — отвечал старик, махнув рукою, — не видать мне таких удальцов, какие бывали в старину! Да вот хоть для вашей бы милости в мое время тотчас выискался бы охотник перейти на ту сторону и прислать с перевозу большую лодку; а теперь небойсь — дожидайтесь! Увидите, если не придется вам ночевать на этом берегу. Кто пойдет за лодкою?
— Я! — сказал один широкоплечий крестьянин.
— Ай да молодец! — вскричал Кирша. — Постой-ка! да ты никак крестьянин боярина Шалонского, Федька Хомяк?
— А ты тот прохожий, что расспрашивал меня о боярине?
— Ну да! Как ты сюда попал?
— Да так, горе взяло! Житья не было от приказчика; взъелся на меня за то, что я не снял шапки перед его писарем, и ну придираться! за все про все отвечай Хомяк — мочушки не стало! До нас дошел слух, будто бы здесь набирают вольницу и хотят крепко стоять за веру православную; вот я помолился святым угодникам, да и тягу из села; а сирот господь бог не покинет.