— Да это никак боярин, — шепнула хозяйка своему мужу.
Скинув верхнее платье, Юрий остался в малиновом, обшитом галунами полукафтанье; к шелковому кушаку привешена была польская сабля; а через плечо на серебряной цепочке висел длинный турецкий пистолет. Остриженные в кружок темно-русые волосы казались почти черными от противоположности с белизною лица, цветущего юностью и здоровьем; отвага и добродушие блистали в больших голубых глазах его; а улыбка, с которою он повторил свое приветствие, подойдя к столу, выражала такое радушие, что все проезжие, не исключая рыжего земского, привстав, сказали в один голос: «Милости просим, господин честной, милости просим!» — и даже молчаливый незнакомец отодвинулся к окну и предложил ему занять почетное место под образами.
— Спасибо, добрый человек! — сказал Юрий. — Я больно прозяб и лягу отогреться на печь.
— Откуда твоя милость? — спросил купец.
— Из Москвы, хозяин.
— Из Москвы! А что, господин честной, точно ли правда, что там целовали крест королевичу Владиславу?
— Правда.
— Вот тебе и царствующий град! — вскричал стрелец. — Хороши москвичи! По мне бы уже лучше покориться Димитрию.
— Покориться? кому? — сказал земский. — Самозванцу?.. Тушинскому вору?..
— Добро, добро! называй его как хочешь, а все-таки он держится веры православной и не поляк; а этот королевич Владислав, этот еретик…