— Что так заспесивился, пан? — продолжал запорожец, остановив его за руку. — Перемолви хоть словечко!
— Цо то есть! — вскричал Копычинский, стараясь вырваться. — Отцепись, москаль!
— А разве ты его знаешь? — спросил Киршу один из служителей проезжих бояр.
— Как же! мы давнишние знакомцы. Не хочешь ли, пан, покушать? У меня есть жареный гусь.
— Слушай, москаль! — завизжал Копычинский. — Если ты не отстанешь, то, дали бук…
— И, полно буянить, ясновельможный! Что хорошего? Ведь здесь грядок нет, спрятаться негде…
Поляк вырвался и, отступя шага два, ухватился с грозным видом за рукоятку своей сабли.
— Небось, добрый человек! — сказал служитель. — Он только пугает: ведь сабля-то у него деревянная.
— Ой ли! Эй, слушай-ка, пан! — закричал Кирша вслед поляку, который спешит уйти в избу. — У какого москаля отбит ты свою саблю?.. Ушел!.. Как он к вам попался?
— Он изволишь видеть, — отвечал служитель, — приехал месяца четыре назад из Москвы; да не поладил, что ль, с паном Тишкевичем, который на ту пору был в наших местах с своим региментом; только, говорят, будто б ему сказано, что если он назад вернется в Москву, то его тотчас повесят; вот он и приютился к господину нашему, Степану Кондратьичу Опалеву. Вишь, рожа-то у него какая дурацкая!.. Пошел к боярину в шуты, да такой задорный, что не приведи господи!