— Цо то есть! — завизжал дишкантом поляк. — Ах вы москали! Да знаете ли, кто я?
— Не гневайся, ясновельможный пан! — сказал с низким поклоном Кирша. — Мы спросонья не рассмотрели твоей милости. Дозволь нам хоть в уголку остаться. Вот лишь рассветет, так мы и в дорогу.
— А это что за неуч растянулся на скамье? — продолжал пан, взглянув на молчаливого прохожего. — Гей ты, олух!
Незнакомый приподнялся, но, вместо того чтобы встать, сел на скамью и спросил хладнокровно у поляка: чего он требует?
— Пошел вон из избы!
— Мне и здесь хорошо.
— И ты еще смеешь рассуждать! Вон, говорят тебе!
— Слушай, поляк, — сказал незнакомый твердым голосом, — постоялый двор не для тебя одного выстроен; а если тебе тесно, так убирайся сам отсюда.
— Цо то есть? — заревел поляк. — Почекай, москаль, почекай[5]. Гей, хлопцы! вытолкайте вон этого грубияна.
— Вытолкать? меня?.. Попытайтесь! — отвечал незнакомый, приподымаясь медленно со скамьи. — Ну, что ж вы стали, молодцы? — продолжал он, обращаясь к казакам, которые, не смея тронуться с места, глядели с изумлением на колоссальные формы проезжего. — Что, ребята, видно — я не по вас?