— Не диво, Григорьевна, не диво. А давно ли она хворает?
— Власьевна сказывала, что о зимнем Николе, когда боярин ездил с ней в Москву, она была здоровехонька; приехала назад в отчину — стала призадумываться; а как батюшка просватал ее за какого-то большого польского пана, так она с тех пор как в воду опущенная.
— Вот что! А не в примету ли было, что в Москве кто ни есть пристально на ее барышню поглядывал?
— Как же, родимый! Она с Настасьей Тимофеевной каждый день слушала обедню у Спаса на Бору, и всякий раз какой-то русый молодец глаз с нее не сводил.
— Вот что! А не знает ли она, кто этот детина?
— Нет, батюшка; однажды только Власьевна вслушалась, что слуга называл его Юрием Дмитричем; а по платью и обычью, кажись, он не из простых.
Эти последние слова удвоили любопытство Кирши и принудили его остаться в чулане, из которого он хотел было уже выйти.
— Ну, как ты мекаешь, кормилец! — продолжала Григорьевна, — болезнь, что ли, у нее какая, или она сохнет…
— С глазу, Григорьевна, с глазу!
— И нянюшка тоже тростит, чему и быть другому! Да ты, батюшка, сам на это дока и если захочешь пособить…