Вечер прошел неудачно. Сначала было торжество: ребята достали где-то бредень и наловили ведерко рыбы; начались приготовления к варке ухи. Прокофьевна была главным поваром и только распоряжалась. Штук пять девчат — первые ее помощницы — чистили картошку, резали лук, приготовляли перец и соль. Ребята собирали в лесу валежник, таскали воду, прилаживали треножник и котел. Потом долго суетились и кричали вокруг костра. Наконец при всеобщем ликовании уха была объявлена готовой. Весь лагерь, 32 человека, пришел ужинать. Каждому досталось ложки по две. Вряд ли кто наелся, но зато все были довольны. Ребята до сих пор вспоминают и хвастают своей знаменитой ухой.
После ужина вернулись к палаткам, но Прокофьевна опять была окружена целой толпой, и поговорить с ней нельзя было. Обращались с ней в этот вечер как-то особенно заботливо и нежно. Оказалось, что утром было получено письмо от Анны Ивановны. Она возвращалась домой, и Прокофьевне тоже надо было уезжать. Поэтому все наперерыв старались доказать ей свою любовь. Сама она тоже заметно расчувствовалась.
— Ишь, сорванцы, — говорила она, поглаживая рыжую веснущатую девочку. — Привыкли ко мне. Вот уеду, ругать-то вас и некому будет.
Только когда я попробовал высунуться на свет, брови ее сошлись, и я увидел прежнюю Прокофьевну — сердитую, неприступную. Она сейчас же встала и объявила:
— Ну, девки, спать пора. Пойдемте спать.
И ушла с девчатами. Коля подошел ко мне и не захотел даже скрыть своего торжества:
— Ну, видишь? А ты хотел подружиться с ней.
Я в первый раз по настоящему рассердился на него, однако, и виду не показал.
— Подожди еще. Я, ведь, не говорил тебе, что сегодня сделаю это.
— Теперь ты вряд ли успеешь, она, ведь, послезавтра уезжает.