Подошел и тятя. Он тоже потрогал волка сапогом и вдруг сказал:
— Эх, и здоровый! Ну, Иван Федорыч, тебе второй день везет. Вчера пять уток сшиб, сегодня волка.
Иван Федорыч даже сам удивился:
— Постой… Да разве это не ты его? А мне показалось…
— Нет, я промахнул. Шут его знает, палец как-то сорвался. Бахнул и сам вижу — в дерево. Такое уж, видно, счастье тебе.
Семка обрадовался. Он стал уверять, что своими глазами видел, как его отец убил волка. Я хотел сказать, что все это неправда. Но тятя строго поглядел на меня и мигнул, чтобы я молчал.
Тогда я вспомнил больную Семкину мать и все понял. Наверно, так же было и с утками: тятя попадал, а Иван Федорыч только подбирал. Вот так тятя! Жалко, нельзя рассказать никому!
У меня дома был ножичек, складной. Я его от всех прятал, потому что он с шилом и штопором, — такого ни у кого нет. Вечером мы с Семкой собрались итти в кузницу, смотреть, как там огненную болванку разбивают. Семка вышел из дому заплаканный.
— Гриша? Нашей маме опять хуже. Она капусты поела, и у нее живот заболел.
Я забежал домой, взял свой ножичек и зажал его в руку. Пошли в кузницу. Семка все про мать свою говорил. Я нарочно поглядел в сторону, как будто там было что-то интересное. Семка тоже оглянулся, а я тем временем бросил вперед ножичек.