— У самих мало.
— Петька, — обратился отец ко мне, — пощупай‑ка, не готова ли в голландке?
Я взял кочергу, принялся ворошить золу. Прямо на пол выкатывались картофелины.
— Готовы. Которые с сырцой.
— Горячо сыро не бывает, — заметил отец и указал Шкалику на картошку: — Ешь, грейся.
— Морозно на дворе‑то? — спросила мать.
У десятского на усах оттаивали сосульки.
— Завернуло крепко, тетка Арина. Того гляди, либо нос, либо ухо отхватит.
На улице действительно «завернуло». Холод проникал сквозь непромазанные окна. Стекла были мохнатые. Мороз пробирался в пазы между бревен, пушистым инеем оседал в углах нашей избенки. Когда отворялась дверь, по полу стремительно мчалась густая, холодная волна.
Шкалик ел картошку, грея о нее руки, а мы, ребята, смотрели на него. Мы были рады: как ни бедны вот, а все‑таки пригласили человека и угощаем. Я отбирал для Шкалика самые хорошие картофелины и, подкладывая ему, приговаривал: