— У зайцев хвост‑то с наперсток.
— Может, лиса, — сказал я. — Иди, глянь.
— А лисы я боюсь, — сознался Филька.
— Косари не пришли?
— Нет. Пойдем‑ка, чего я тебе да–ам.
Что даст этот скряга Филька? Мы подходили к стоянке. Почти под каждым деревом, особенно под большими, в два обхвата, дубами, телеги. На поднятых и связанных вверху чересседельниками оглоблях висят торпища или дерюги. Сверху — слой сена. Телеги походят на цыганские кибитки. Тут спят, тут же хранится немудрая провизия, а у некоторых, как вот у нас, на оглобле висит зыбка. Телегу нашу нетрудно отыскать: на оглоблях рваное тряпье. И телега хуже всех: кособокая, осевшая на передок, с искривленными наклестками.
— Где Князь–мерин? — спросил я. — Не подох?
— Пока нет, — сказал Филька. — Он пасется с лошадьми.
— Не прогоняют его лошади от себя?
— Зачем? Он — себе, они — себе. Всяк — себе. Он у нас поправился. Я на нем рысью катал. Только два раза спотыкнулся. Я живо, пока он не упал, махнул через голову. И не ушибся. Коленку только ссадил.