— И дяди Ивана, — добавил Илюха.
— Ох, знамо, не чужой, — согласилась Степанида. — Молочка парного не хотите ли?
— Нам бы не этого, а от бешеной коровки.
Тут Илюшка прищелкнул пальцами. Окончив цедить, тетка вздохнула, охнула и понесла горшки в погреб. Становилось уже темно. В окно видно было, как наплывала тяжелая, черная дождевая туча. Далеко гудел гром. По дороге проезжали то порожняком, то с возами проса. Что‑то долго пропадала тетка в погребе.
Мы сидели молча. Мне хотелось уйти. Ну его с этим сватовством! Себя сконфузишь. Но какой‑то бес подмывал меня. По правде сказать, и Илюшку было жаль: хоть и дурной, а все же товарищ.
Вошла тетка, снова охнула, поставила на стол черепушку с малосольными огурцами, бутылку самогона, взяла остальные два горшка с молоком и ушла. Илюха принялся хозяйничать. Нашел хлеб, две чайные чашки, налил самогонки. Оглянувшись на окна, быстро выпили. Какие замечательные огурцы! Тут и укроп чувствуется, и мятная трава, и еще что‑то!
Илюшка еще наливает, но у меня уже слегка кружится голова, и я отказываюсь.
— Язык будет заплетаться, Илюша, — говорю. — Дело у нас с тобой не выйдет.
Он опечален. Ему хочется еще выпить для храбрости.
— Боишься, друг? — спрашиваю.