Кружится голова. Ничего не соображаю: где я, что со мной, что было только сейчас. Хожу взад–вперед, а в ушах ее голос: «Петя, Петя». Открываю дверь на крыльцо. Вот оно, вот те самые перила, где я первый раз сказал ей первое слово, где назвал ее так, как никто не называл: «Леночка». Сколько намело на крыльцо снега! Он свеж и рыхл. И все метет и метет; снег, как пух, летит к воротам. Сани наполовину занесло. И в санях снег.
У меня горит лицо, и весь я горю, и хочется снять шинель, но «только оденься, не простудись»! Я сгребаю с перил пушистый снег и полную горсть бросаю в рот. Я готов съесть снег не только с перил, но и со всего крыльца. Еще набираю горсть, но дверь из избы открывается. Наверное, опять мать за соломой. Вдруг слышу легкие шаги и голос:
— Петя, ты тут?
— Тут, Лена.
— В избу иди! Сейчас же. Вышел в сени, глядь, на крыльце. Ну, марш!
Так она скомандовала мне, и это была самая лучшая из всех слышанных мною команд.
Она пропустила меня мимо себя и, когда я переступил порог, слегка ударила по плечу.
— Спасибо, Леночка, по–хозяйски.
Проснулся Игнат. Первым делом метнулся к оттаявшему против печки окну. Его интересует погода. Я утешаю:
— Успокойся, староста. На улице все хорошо.