За эти дни, после обыска, я никуда не ездил и не ходил. У меня разболелась рука; нарывает то место, где был большой палец; кисть опухла и отяжелела. Куда с такой рукой в морозы!
Вместе с воем вьюги доносится колокольный звон. Сегодня воскресенье: говельщики причащаются. Говеет и отец. Он говеет, как всегда, на второй и последней неделе — два раза. Говеет по–настоящему, по–монашески: ест только хлеб с водой. В страстную неделю голодает три дня — четверг, пятницу и субботу.
Едва зазвонили к утрене, отец быстро вошел со двора, оторвал намерзшие на усах сосульки, снял шапку, перекрестился и посмотрел на мать.
— Иди, иди, — сказала она, поняв взгляд отца.
Когда отец говел, мать не только не ругалась, но даже грубо с ним не говорила.
— Только ноги отряхни. Навоз в церковь не носи… Надень мою поддевку.
— Я, мать, к обедне надену ее, а сейчас — так, — сказал отец и ушел.
Звон продолжался.
В печи горели кизяки, пахло приторным дымом. Лошадь наелась и посмотрела на меня. Грустные у нее глаза! Сколько ей лет? И где отец откопал такое чудовище?
— Ешь, ешь, — говорю Карюхе.