Выйдя на улицу, я увидел шатающихся без призора овец и коров. В это время их обычно уже выгоняли в поле.
«Почему пастухи бунт подняли? — думал я. — Прибавки, что ль, хотят?»
Около въезжей — толпа женщин и мужиков. О чем‑то кричат, кого‑то ругают. Навстречу мне идет пастух Лаврей. Кнутовище свисает с левого плеча на грудь, как граната. Пастух в рваном кафтане, в потрепанных лаптях, на голове остроконечная шапка. Длинная узкая борода спускается на грудь, как ручей.
— Доброе утро, дед Лаврей.
— Спасибо. Только утро не совсем доброе.
— Что у вас?
— Неладно выходит. Пойдем туда, узнаешь.
Сразу обступил нас народ. Начались выкрики, упреки комитету, пастухам. Пастухи тоже ругаются. И не поймешь — в чем дело.
— Свои помещики в селе.
— Дохнуть нечем. Заперто.