— Нет, не знаю.
— То‑то. А мы чуть–чуть не породнились, — посмотрел я на нее вприщурку и усмехнулся.
— Ма–аму–ушки! — удивленно воскликнула она и теперь пристально уставилась на меня. И мне уже почудилось, что вот–вот вновь произнесет она страшные для меня когда‑то слова: «Жени–их? Елькин? Моей самой хорошей сестры? Ма–атушки!» И добавит как в колокол: «Нет, нет и нет». Но «Федора молчала.
И мне уже стало досадно. Можно сказать, походя исковеркала человеку жизнь, а теперь даже и не узнает. Но я решил назло ей напомнить о себе.
Отодвинув ящик стола, я достал папиросу и, придерживая коробку левой забинтованной рукой, не торопясь принялся открывать ее, сам искоса наблюдая за Федорой. И вот заметил, как по ее грубому лицу вдруг прошла как бы судорога, и вся она передернулась. Закурив, я неизвестно чему усмехнулся. В ее расширенных глазах одновременно заметил испуг и изумление.
— Садись, — предложил я ей. — В ногах правды нет.
Усевшись и не спуская с меня глаз, она сдавленным шепотом произнесла:
— Так это… ты тогда был?
Я промолчал.
— В Петровки‑то сватал Ельку?..