— Ну-ка, снимай, снимай платок! Ну-ка?
Гражданка сняла: там, где у древних женщин полагалось быть прическе, — у гражданки была прическа из сливочного масла в вощеной обертке…
— А у вас? — морковный парень повернулся к Варваре Сергеевне.
Она сидела монументально, выставив, как волнолом, могучую грудь, как будто еще более могучую, чем всегда. Она молча, императорским жестом, показала на раскрытую ковровую сумку: там были только законные вещества.
— Это все? — парень остановился и острым мышиным глазом стал вгрызаться в Варвару Сергеевну.
Она приняла вызов. Она шла в бой, в конце концов, ради чистой науки. Она подняла голову, посмотрела на врага и пустила его в себя, внутрь — как будто внутри ее не было ни сахару, ни…
— Ку-кка-рекк… — опять запнулся начинающий петушиный поэт за окном.
— Да закройте же… — начала Варвара Сергеевна и не успела кончить, как в вагоне произошло новое чудо: в ответ петуху за окном… запел бюст Варвары Сергеевны. Да, да, бюст: заглушенное кукареку сперва из левой, потом из правой груди…
Разоблачитель чудес с торжеством вытащил оттуда — левого и правого — молодых петушков. Кругом кудахтали от смеха. Госпожа Столпакова была как послереволюционный Александр III: внизу кем-то вырезана позорная надпись, но он делает вид, что не знает о ней — но зато знает что-то другое.
Это другое — был сахар: стеганую сахаром безрукавку Варвара Сергеевна все-таки довезла.