— Не знаю. Ты понимаешь, как это чудесно: не зная — лететь — все равно куда… И вот скоро двенадцать — и неизвестно что? И ночь… где мы с тобой будем ночью? Может быть — на траве, на сухих листьях…
От нее — синие искры и пахнет молнией, и дрожь во мне — еще чаще.
— Запишите, — говорю я громко и все еще задыхаясь (от бега). — Время — одиннадцать тридцать. Скорость: шесть тысяч восемьсот…
Она — из-под крылатого шлема, не отрывая глаз от бумаги, тихо:
— …Вчера вечером пришла ко мне с твоей запиской… Я знаю — я все знаю: молчи. Но ведь ребенок — твой? И я ее отправила — она уже там, за Стеною. Она будет жить…
Я — снова в командной рубке. Снова — бредовая, с черным звездным небом и ослепительным солнцем, ночь; медленно с одной минуты на другую перехрамывающая стрелка часов на стеке; и все, как в тумане, одето тончайшей, чуть заметной (одному мне) дрожью.
Почему-то показалось: лучше, чтоб все это произошло не здесь, а где-то внизу, ближе к земле.
— Стоп, — крикнул я в машину.
Все еще вперед — по инерции, — но медленней, медленней. Вот теперь «[Интеграл]» зацепился за какой-то секундный волосок, на миг повис неподвижно, потом волосок лопнул — и «[Интеграл]», как камень, вниз — все быстрее. Так в молчании, минуты, десятки минут — слышен пульс — стрелка перед глазами все ближе к 12, и мне ясно: это я — камень, I — земля, а я — кем-то брошенный камень — и камню нестерпимо нужно упасть, хватиться оземь, чтоб вдребезги… А что, если… — внизу уже твердый, синий дым туч… — а что, если…
Но граммофон во мне — шарнирно, точно, взял трубку, скомандовал «малый ход» — камень перестал падать. И вот устало пофыркивают лишь четыре нижних отростка — два кормовых и два носовых — только, чтобы парализовать вес «[Интеграла]», и «[Интеграл]», чуть вздрагивая, прочно, как на якоре, — стал в воздухе, в каком-нибудь километре от земли.