Отец Иннокентий робел Иванихи. Перекреститься бы, а перекреститься при ней нельзя, пожалуй: шутяка-то тут, — еще спугнешь, ничего не выйдет. Как баба — шубейку, запахивал Иннокентий на груди свою ряску.
Иваниха глянула на него сверху, стегнула сычиными своими глазами:
— Так ты-то при чем? Его обокрали — нам с ним вдвоем и остаться.
— Да я, матушка, что ж, я…
Подобрал полы ряски, согнувшись, засеменил бабьими мелкими шажками.
— Как звать-то? — спросила Иваниха у Евсея.
— Евсеем.
— Знаю, что Евсеем. Не тебя, а на кого думаешь — его как звать.
— Анфимкой, Анфимом.
— Тебе на чем же заговаривать-то? На ветер? А то вот хорошо тоже на передник, над березовыми если сучьями его разостлать. А может — на воде? Да потом его, голубя, залучить да и попоить чайком на этой самой воде.