Могущественный агентъ міровой жизни проявляетъ себя четырьмя различными способами, предоставляя себя анализу современныхъ ученыхъ подъ именами теплоты, свѣта, электричества и магнетизма. Его же надѣлили и многими другими названіями вродѣ азота, эфира, магнетическаго флюида, души земли, огненнаго змѣя и тому подобными, которыхъ и не пересчитать. Eliphas Levi очень подробно распространяется объ этой живительной силѣ. По его мнѣнію, она въ одно и то же время и земля и небо, все матеріальное и нематеріальное. Когда она производитъ блескъ — она зовется свѣтомъ. Она одновременно и субстанція и движеніе; незримый флюидъ и вибрація. Въ безпредѣльномъ пространствѣ она — эфиръ; въ звѣздахъ — астральный свѣтъ, въ организмахъ— магнетизмъ. Въ человѣкѣ она образуетъ астральное тѣло. Воля существъ, одаренныхъ разумомъ, можетъ при посредствѣ этой силы вліять на всю природу. Астральный свѣтъ — зеркало всѣхъ мыслей и всѣхъ формъ; онъ сохраняетъ слѣды прошлаго, отраженія исчезнувшихъ міровъ и по аналогіи наброски будущаго. Louis Lucas[59] ) признаетъ астральный свѣтъ источникомъ жизни, а докторъ Энкосъ[60] говоритъ, что физическое наше тѣло составляетъ продуктъ астральнаго тѣла и что, изучая подробности физическаго тѣла, легко опредѣлить качество звѣзднаго вліянія въ моментъ рожденія. Всякій человѣкъ помѣченъ одной или двумя планетамя и знаніе этихъ надписей не должно быть игнорировано врачемъ. Въ виду того, продолжаетъ Papus, что астральное тѣло есть лишь модификація астральнаго свѣта, оно никогда не теряетъ свою связь съ нимъ. Поэтому, дѣйствуя на астральный свѣтъ, можно оказать вліяніе на астральное тѣло, а черезъ него и на весь организмъ. Въ этомъ таится весь секретъ гомеопатіи.
XIII.
Мы уже знаемъ, что тетраграмма напоминала о четырехъ элементахъ природы, получившихъ разныя наименованія въ зависимости отъ различныхъ категорій наукъ. Въ то время, какъ для алхимиковъ они были: меркурій, солъ, сѣра и азотъ, а для кабалистовъ— микропрозонъ, макропрозонъ и двѣ матеріи, физика назвала ихъ воздухомъ, водой, огнемъ и землей, а философія противупоставила имъ духъ, матерію, движеніе и покой. Зато гіѳроглифы, имъ соотвѣтствовавшіе, были общими для всѣхъ ученыхъ и потому изображенія человѣка, льва, орла и тельца встрѣчались во всѣхъ древнихъ школахъ. Нечего и говорить, что алхимики понимали нѣчто совершенно иное подъ своими терминами, нежели это могло казаться съ перваго взгляда, и потому неудивительно, что многочисленные поиски философскаго камня или эликсира вѣчности не привели къ желаннымъ результатамъ тѣхъ, кто, мучимые страстью наживы, жаждали иного золота, нежели герметисты. Хотя предметъ нашего изученія не есть алхимія, но, имѣя въ виду единство всѣхъ наукъ и тожественность меркурія алхимиковъ съ Ауромъ кабалистовъ (Аонъ Моисея) и астральнымъ свѣтомъ оккультистовъ, мнѣ кажется весьма умѣстнымъ коснуться вкратцѣ и алхиміи. Фавръ Оливэ говоритъ, что древніе называли золотомъ все безпорочное, совершенное, идеальное, и это одно уже нѣсколько объясняетъ, какого золота искали алхимики. Они откровенно заявляли, что желающіе обладать философскимъ камнемъ для увеличенія матеріальныхъ своихъ благъ, никогда ничего не достигнутъ; что для настоящаго побѣдителя природы необходимо прежде всего побѣдить самого себя. Если кто рабъ какого-либо чувства, онъ не можетъ повелѣвать имъ. Поэтому эзотерическое преданіе всегда представляетъ алхимика странствующимъ бѣднякомъ, раздающимъ богатства нищимъ. Согласно разсказамъ современниковъ, Николай Флямель, будучи несмѣтно богатъ, жилъ болѣе, чѣмъ скромно, употребляя свое состояніе на дѣла добра. Безчисленное количество сочиненій по алхиміи сводить эту науку къ нѣсколькимъ болѣе или менѣе сложнымъ химическимъ и физическимъ опытамъ. Но всѣ эти quasi-алхимики, которыми наполнены средніе вѣка, даже не имѣли ни малѣйшаго представленія о томъ, что алхимія есть ничто иное, какъ герметическая философія, и что опыты являлись лишь провѣркой теоретическихъ выводовъ. Введенные въ заблужденіе символическими терминами истинно посвященныхъ и подстрекаемые несимпатичными инстинктами, они или окончательно гибли, принося все въ жертву кумиру жадности, или, какъ паразиты, питались на счетъ легковѣрія людей. Къ сожалѣнію, однородное грустное явленіе не рѣдкость и въ наши дни, когда астрологи, хиромантяки, френологи и подобные имъ прорицатели мѣняютъ на гроши весьма проблематическое свое знаніе. Увы! одни ли они торгуютъ, какъ барышники, которыхъ Спаситель изгналъ изъ храма! Почему же такая поразительная разница въ ученикахъ одной и той же науки? Почему одни безъ зазрѣнія совѣсти играютъ на слабой стрункѣ ближнихъ, а другіе тѣмъ же ближнимъ вмѣстѣ со своимъ знаніемъ несутъ послѣдній кусокъ хлѣба и, не задумываясь, отдадутъ свою жизнь. Неравенство между ними состоитъ лишь въ томъ, что одни знаютъ, а другіе не знаютъ, одни прозрѣли сущность предмета очами духовными, а другіе и тѣлесными плохо видятъ. Но что выйдетъ, если слѣпой станетъ вожакомъ слѣпого? «По дѣламъ ихъ узнаете ихъ», сказалъ Божественный Учитель. Бываютъ, конечно, субъекты, подобно Лекорманъ, одаренные такой чувствительной натурой, что они безсознательно угадываютъ будущее, но все же эти люди не адепты науки я подобно Юму теряются въ присутствіи гіерофонта[61]. Такъ всякій разъ, какъ Юму приходилось встрѣчаться съ Элифасомъ Леви, онъ самъ сознается, что чувствовалъ себя не особенно ловко и предпочиталъ оставлять общество. Впослѣдствіи мы увидимъ, чему обязанъ былъ Юмъ своей извѣстностью и какая сила была причиной различныхъ явленіи во время его сеансовъ. Вернемся теперь опять къ алхиміи. Докторъ Papus говоритъ, что истинному алхимику приходилось потратить нѣсколько десятковъ лѣтъ на усвоеніе всего того, что слышалъ онъ отъ своихъ учителей, причемъ обученіе велось устно и составляло большую тайну. Алхиміи, продолжаетъ онъ, мы должны быть благодарны за то, что она сохранила намъ ученіе древняго Египта и была по отношенію къ философіи Трисмежиста соединительнымъ звеномъ между Востокомъ и Западомъ. Алхимія распадается на двѣ части: теоретическую, чисто философскую, извѣстную очень немногимъ, и практическую, такъ затемненную различными терминами, что и она становится понятной только тѣмъ, кто знакомъ съ языкомъ Гермеса. Для разъясненія недоразумѣнія всего естественнѣе обращаться къ спеціалистамъ того дѣда, которое вызвало сомнѣніе, поэтому намъ проще всего спросить самихъ алхимиковъ, что такое ихъ философскій камень. Изъ ихъ словъ можно вывести заключеніе, что философскій камень есть красный порошокъ, бывающій иногда и бѣлаго цвѣта, что главное свойство его очищать кровь, излѣчивать болѣзни и увеличивать энергію природныхъ силъ. Такъ, при помощи его зерно въ нѣсколько часовъ превращается въ растеніе, розовый кустъ покрывается цвѣтами, а деревья украшаются спѣлыми фруктами; нѣкоторые же металлы становятся золотомъ. Добыть такой талисманъ не трудно; весь секретъ приготовленія скрытъ въ словахъ Трисмежиста, написанныхъ на Изумрудной доскѣ[62]. Отдѣлить матеріальное отъ нематеріальнаго, т. е., освободить свой духъ отъ узъ страстей, надлежитъ при посредствѣ Соли, или иными словами, мудрости, Меркурія, или работы и, наконецъ, сѣры, или усилій воли. Соблюдая всѣ эти условія, возможно сдѣлать золотомъ свинецъ или серебро и превратить въ драгоцѣнный металлъ самыя ничтожныя вещи. Такъ, каждый разъ, когда алхимики говорятъ о превращеніи металловъ, они намекаютъ на нравственное усовершенствованіе человѣка и поэтому съ особой силой настаиваютъ на томъ, что для настоящаго полнаго алхимическаго опыта требуется лишь одинъ сосудъ и одинъ магическій агентъ, который слѣдуетъ назвать волей. Немного далѣе мы увидимъ, что полнымъ выраженіемъ ученія алхимиковъ служитъ пентаграмма, отвѣчающая числу пять. Освобожденіе воли изъ-подъ власти тѣла дѣлаетъ ее властелиномъ мірового агента жизни, азота герметистовъ, астральнаго свѣта оккультистовъ. Пояснимъ это примѣромъ. Въ Индіи встрѣчаются люди (факиры), разсказываетъ Papus, производящіе слѣдующія интересныя вещи. Положивъ немного земли на полъ и скрывъ въ землѣ какое либо зерно, одинъ изъ подобныхъ субъектовъ садится напротивъ, протянувъ руки и устремивъ взглядъ по направленію зерна. Онъ остается въ такомъ положеніи, въ состояніи полной неподвижности, часа два или три. По прошествіи этого времени растеніе уже достигаетъ аршина въ вышину и, если продолжить опытъ часа на три еще, то въ результатѣ явится цвѣтокъ и плодъ. Какое же волшебство произвело всѣ эти явленія? Больше ничего, какъ сильная воля экспериментатора подѣйствовала на жизнь зерна, каковая, при обыкновенномъ ходѣ вещей, потребовала бы нѣсколько большій срокъ для своего развитія. Другими словами, жизненная энергія была увеличена, вслѣдствіе чего растительный процессъ пошелъ быстрѣе. Но чѣмъ же она была увеличена? Притокомъ новыхъ жизненныхъ силъ, выдѣленныхъ изъ себя человѣкомъ и при помощи астральнаго свѣта, переданныхъ зерну. Но мы не разъ упоминали, что самъ астральный свѣтъ есть жизненный двигатель и силы, переданныя факиромъ, взяты тоже изъ той же общей сокровищницы міровой жизни, но переработаны согласно съ личными природными свойствами человѣка и носятъ названіе животнаго магнетизма. Баронъ Reichenbach (Рейхенбахъ)[63] замѣтилъ эту особую силу, присущую человѣку, и далъ ей наименованіе Одъ. Законодателю евреевъ она была извѣства во всѣхъ ея проявленіяхъ, какъ доказали это сочиненія Фавра Оливэ, а Aor Моисея вполнѣ соотвѣтствуетъ золоту алхимиковъ. Papns говоритъ, что тѣ степени состоянія міровой жизненной силы, которыя отмѣчены въ Библіи терминами Auzal et Dikeiah еще не изслѣдованы нашими учеными и составляютъ драгоцѣнное преданіе ѳивскихъ жрецовъ. Одъ Reichenbach’a проявилъ свое существованіе въ послѣднихъ опытахъ Наркевича Іодко, а Карлъ-дю-Прель отожествляетъ его съ лучами Рентгена, какъ это явствуетъ изъ статьи его въ «Revue de Revue» за мартъ прошлаго года. Однако, какъ мы сейчасъ увидимъ, Карлъ-дю-Прель немного ошибся. Повинуясь міровому закону притяженія и отталкиванія, движеніе, которое должно быть принято за типъ дѣйствующей силы, направляется сначала отъ первоначальнаго источника или принципа къ существу, а отъ него, измѣненное его субъективными свойствами, возвращается снова къ своему началу. Насытясь солнечнымъ свѣтомъ, предметы начинаютъ въ свою очередь выдѣлять лучи, каковые и наблюдалъ Reichenbach, помѣстивъ человѣка въ подходящія условія, допускающія видѣть лучеиспусканіе. Такимъ условіемъ являлась, конечно, среда, окружавшая субъекта и состоявшая въ данномъ случаѣ въ абсолютной темнотѣ. Удаляя свѣтъ, Reichenbach уменьшалъ сопротивленіе, испытываемое флюидами, и дѣлалъ ихъ, такъ сказать, болѣе осязательными. Наркевичъ Іодко дѣйствуетъ одновременно и на среду и на человѣка, уменьшая вліяніе первой и увеличивая силы второго, получаетъ фотографическое изображеніе только поверхности предмета. Rentgen же, наоборотъ, увеличиваетъ вліяніе внѣшней среды и получаетъ, такимъ образомъ, лучи, пронизывающіе предметъ-а не лучи, исходящіе изъ предмета, т. е., вовсе не сходные съ Одомъ Reichenbach’a.
XIV.
Albert Poisson написалъ очень интересную книгу объ алхиміи, озаглавленную имъ «Théories et Symboles des Alchimistes». Но при всѣхъ своихъ достоинствахъ сочиненіе это можетъ повлечь къ нѣкоторымъ ошибкамъ и дать подчасъ совсѣмъ неправильное понятіе о разбираемомъ въ немъ предметѣ. Поэтому въ предупрежденіе вышесказаннаго небезполезно указать на тѣ мѣста, которыя могутъ вызвать ложное толкованіе. Сорокъ два рисунка, поясняющіе текстъ, представляютъ собой наиболѣе важную часть книги и они одни уже выдѣляютъ ее изъ ряда другихъ, ей подобныхъ. Въ началѣ кратко изложена теорія алхиміи, и надо отдать полную справедливость умѣнію автора выражать ясно и опредѣленно свою мысль. Но онъ почему-то обходитъ молчаніемъ эзотерическую сторону ученія, ничего не говоритъ объ Aоиr’ ѣ и вслѣдствіе этого удаляется отъ истины. Показавъ наглядно разницу между настоящимъ адептомъ науки и знающимъ ее лишь по наслышкѣ, корыстолюбивымъ практикомъ, не проникшимъ въ настоящую суть дѣла, Albert Poisson не видитъ, что Alkaest есть Одъ Reichenbach’a, и что Spiritus mundi совсѣмъ не одна только матерія.
Вторая глава посвящена разбору доктрины о трехъ принципахъ, о четырехъ элементахъ и первоначальномъ единствѣ, все въ себѣ вмѣщающемъ. Выраженія: Соль, Меркурій и Сѣра, по мнѣнію автора, совершенно не соотвѣтствуютъ обычнымъ нашпмъ представленіямъ объ этихъ предметахъ, но обозначаютъ различныя свойства-матеріи. Что же касается четырехъ элементовъ, то они ничто иное, какъ извѣстныя состоянія матеріи, осязательныя формы ея для насъ, и потому справедливо сказать, что вселенная состоитъ изъ этихъ элементовъ.
Въ третьей главѣ дѣло идетъ о минералахъ, причемъ» излагаются взгляды герметистовъ, доказывающіе знакомство ихъ съ эволюціей въ этомъ царствѣ природы. Продолженіе разсказа, къ сожалѣнію, прямо обнаруживаетъ незнаніе ученія каббалистовъ, что заставляетъ автора исказить непонимаемое имъ. Самъ же, негодуя на ищущихъ въ алхиміи удовлетворенія ненасытной своей жадности, онъ низводитъ эту науку на степень спекулятивной практики и закрываетъ глаза на глубокую ея философію, недоступную его взору. На страницѣ 80-и онъ выражается такъ: Солнце — отецъ всѣхъ металловъ, Луна — мать ихъ, подразумѣвая подъ первымъ Золото, а подъ второй — Серебро, и не замѣчаетъ, что настоящій смыслъ заключается въ астрологическомъ вліяніи этихъ двухъ планетъ, такъ какъ Золото само — результатъ постепеннаго превращенія металловъ, а не металлы произошли отъ него. Однимъ словомъ, вторая часть труда, разбирающая символы алхимиковъ, страдаетъ большими погрѣшностями, хотя въ общемъ сочиненіе Albert Poisson интересно для всѣхъ желающихъ поближе узнать таинственную науку, превратно понимаемую или, лучше сказать, вовсе непонимаемую большинствомъ людей. Теперь намъ остается сказать нѣсколько словъ о Черномъ Камнѣ, носившемъ у древнихъ названіе Хеліогабалъ и бывшемъ эмблемой Солнца. Что же это былъ за камень и почему съ нимъ соединено было представленіе о блестящемъ свѣтилѣ? Ученые герметисты прежде, чѣмъ обѣщать ученикамъ своимъ эликсиръ вѣчности, предоставляли имъ самимъ найти философскій камень. Эта идея о магическомъ камнѣ нашла себѣ мѣсто во многихъ философскихъ и религіозныхъ ученіяхъ и, безъ сомнѣнія, получила свое происхожденіе отъ одного общаго всѣмъ источника. Не углубляясь очень далеко въ поискахъ за этимъ источникомъ, мы можемъ прямо опредѣлить Чудесный Камень, какъ символъ Разума, служащаго основаніемъ истины. Неразумный человѣкъ никогда не сдѣлается повелителемъ природы и не овладѣетъ тайной превращенія металловъ. Поэтому прежде всего надо достать философскій камень; и для этого необходимо отдѣлить область знанія отъ области вѣры и понять, что мы не можемъ вѣрить въ то, что знаемъ, ибо это уже будетъ знаніе, а не вѣра; равно не можемъ знать то, во что вѣришь, такъ какъ тогда вѣра превратится въ знаніе. Разумъ долженъ опираться на знаніе и на вѣру и, когда безконечная тайна полагаетъ границу знанію, вѣра должна освѣщать ему темныя нѣдра вѣчности. Таковъ таинственный смыслъ двухъ колоннъ въ храмѣ Соломона, изъ которыхъ одна была бѣлая, а другая черная. Разныя по виду, удаленныя одна отъ другой, онѣ, между тѣмъ, служатъ одной и той же цѣли, и если бы нашелся новый Самсонъ, чтобы сдвинуть ихъ, съ цѣлью соединить — все бы зданіе рухнуло. Раздѣленныя, — онѣ обладаютъ одинаковой силой соединившись же вмѣстѣ, онѣ теряютъ свою силу, потому что уничтожаютъ другъ друга. Такъ какъ мы знаемъ, что Солнце являлось у древнихъ гіероглифомъ вѣчной истины, то понятно, что связь между философскимъ камнемъ, Геліогабаломъ и Солнцемъ устанавливается сама собой. Элифасъ Леви того мнѣнія, что отрицать или даже сомнѣваться въ доводахъ вѣры во имя науки, значитъ, не имѣть никакого понятія ни о вѣрѣ, ни о наукѣ. Наука совершенно безсильна опредѣлить во что можно вѣрить, т. е., какой догматъ справедливъ, а какой не согласенъ съ истиной, и компетенціи ея доступно лишь сужденіе о внѣшнихъ результатахъ вѣры. Когда же таковые выражаются въ нравственномъ усовершенствованіи человѣка, то ей остается лишь обратиться самой въ союзника такой могущественной силы. Вѣра не можетъ быть исключена разумомъ; она рождена любовью и тождественна съ надеждой. Любить — это, другими словами, вѣрить и надѣяться, и въ этихъ трехъ порывахъ души кроется добродѣтель, которая не существовала бы, если бы демонъ сомнѣнія былъ бы, въ свою очередь, пустой выдумкой. Но мучительный геній своей непрестанной борьбой создаетъ величіе вѣры и во тьмѣ окружающей его ночи ярче блеститъ ея безсмертный вѣнецъ. Тамъ, гдѣ предѣлъ знанію, начинается царство вѣры и нѣтъ конца ея владѣніямъ. Гостепріимно встрѣчаетъ она науку, дѣлающую шагъ впередъ по тропинкамъ невѣдомой страны, и подчасъ шепчетъ ей слова утѣшенія и вдохновенія. Пусть самодовольный скептицизмъ возводитъ въ кумиръ и лелѣетъ, какъ дорогое дѣтище, свое ученіе, вѣющее смертью, — все же есть одна вещь на свѣтѣ, передъ которой равно преклоняется наука и вѣра. Это — милосердіе. Въ немъ таится что-то мощное, что-то волшебное, заставляющее смолкнуть даже уста атеиста (если только такое слово имѣетъ право существовать!; въ немъ заключена непонятная сила, побѣждающая страданія и торжествующая надъ смертью; въ немъ скрытъ отблескъ величія Бога, и мнится, что самая вѣчность не достаточно обширна, чтобы въ нѣдрахъ своихъ вмѣстить всю безпредѣльность святого чувства. Найдется ли Прудонъ, настолько дерзкій, чтобъ богохульствовать передъ свѣтлымъ геніемъ, и что станется съ храбрымъ смѣхомъ Вольтера? Духъ милосероія! На какіе только вопросы не способны отвѣтить эти два великія слова? Они истинное откровеніе и постигшій смыслъ ихъ позналъ будущее. Но вотъ вопросъ: способны ли мы познавать, т. е., реальны ли результаты нашего познанія или, наоборотъ, мы преслѣдуемъ вѣяный миражъ, фантомы, принимаемые за дѣйствительность? Вопросъ этотъ вовсе не праздный, если принять во вниманіе, во-первыхъ, что, живя во времени, двигаясь въ пространствѣ, мы менѣе всего понимаемъ, что такое время и пространство, а во вторыхъ, если вспомнить слѣдующее мнѣніе Спенсера. Онъ говорилъ, что не только наша судьба, но даже долгъ и обязанность наши состоятъ въ томъ, чтобы путемъ тяжелыхъ усилій создавать извѣстныя идеи и немедленно убѣждаться въ ложности ихъ и въ пустотѣ нашихъ стараній. Цѣль же всѣхъ этихъ безплодныхъ поисковъ изумить человѣчество грандіозностью того, что оно старается постичь. Вся эта смѣсь мистицизма съ позитивизмомъ наводитъ на грустныя размышленія, почему и зачѣмъ несчастное человѣчество заслужило такую страшную кару, вѣчно уподобляться Сизифу. «Человѣку безусловно необходимо вѣрить, пишетъ Гёте, вѣрить, что хоть часть непонятнаго станетъ со временемъ ему ясной, иначе руки невольно опустятся и міръ превратится въ тюрьму. Но напрасны опасенія знаменитаго поэта. Люди никогда не прекратятъ своихъ исканій; тайны міра обладаютъ магнитической силой притяженія; и сами же позитивисты и всякіе…исты торжественно провозглашаютъ великій законъ прогресса, хотя одновременно и воздвигаютъ непроницаемую стѣну познанію. Но человѣку такъ присуща, такъ прирожденна потребность во что-нибудь вѣрить и что-нибудь утверждать, что, за неимѣніемъ лучшаго, онъ утверждаетъ, что онъ не долженъ вѣрить и въ то же время вѣритъ, что не имѣетъ нрава что либо утверждать. Кругомъ насъ иллюзія, обманъ зрѣнія, ошибки нашихъ чувствъ; все существующее — не существуетъ, все видимое — плодъ воображенія, вѣчность, Богъ, любовь— все это вымыселъ сказокъ. «Въ мірѣ нѣтъ ничего реальнаго», сказалъ Гоббсъ, плохо разобравъ, подобно многимъ другимъ, философію Декарта. Но въ то же время авторъ сочиненія « Человѣкъ-машина », принадлежащій къ ихъ же кликѣ, нашелъ реальность въ удовольствіяхъ, признавъ ихъ главнымъ принципомъ жизни. Матеріализмъ провозглашаетъ вѣчность матеріи, не сообщая, благодаря какимъ опытамъ онъ это постигъ, а Гартманъ безпрестанно выдвигаетъ впередъ какъ аргументъ « Безсознательное » и естественно долженъ ожидать вопроса: вслѣдствіе чего онъ вывелъ подобное заключеніе? Вѣдь, если справедливо мнѣніе, что всѣ наши познанія ложны и что мы знаемъ только одно, что мы ничего не знаемъ, то мы въ правѣ усомниться въ правдивости словъ вышеупомянутаго философа. Но отъ великаго до смѣшного одинъ шагъ. Дѣйствительно, зная, что мы ничего не знаемъ, мы все-таки что-нибудь знаемъ, а именно то, что мы ничего не знаемъ. Но, ничего не зная, мы не способны ничего утверждать; поэтому какъ же мы такъ смѣло заявляемъ, что все окружающее насъ лишь иллюзія, всѣ наши познанія самообманъ и что всѣ стремленія узнать никогда не приведутъ къ желаемому результату. Или вотъ еще такая аргументація: конечное безсильно постичь безконечное. Прежде всего, что конечно? Разумъ ли, стремленія ли наши, внутреннія ли наши чувства, включая сюда любовь, милосердіе, совѣсть, однимъ словомъ, все составляющее наше мыслящее я? Какъ опредѣлить, конечно ли все это или безконечно, когда мы на каждомъ шагу встрѣчаемъ непонятное намъ. Мы обязаны, по, крайней мѣрѣ, ничего хотя не утверждая, согласиться, что между нашимъ внутреннимъ міромъ и безконечнымъ существуетъ то малое сходство, что ни того, ни другого мы не понимаемъ вполнѣ. Являющаяся гипотеза бросаетъ нѣкоторый свѣтъ на природу мысли и на мысль природы… Никогда не исчезнетъ у человѣка жажда знанія, никогда не перестанетъ онъ искать и убѣжденіе, [что мы стремимся къ невозможному, какъ гласитъ англійскій позитивизмъ, дастъ лишь нѣкоторое представленіе о томъ, что насъ влечетъ. Мы сможемъ сказать, что абсолютное проявляетъ себя относительному въ видѣ ужаснѣйшаго абсурда и безконечной мистификаціи!.. Человѣчество никогда не заставитъ себя стремиться къ познанію, если не будетъ одновременно согрѣто свѣтлой надеждой увидѣть достойные плоды своихъ трудовъ. Вѣра, создавая чудные идеалы и населяя ими вѣчность, соединяетъ человѣка съ этой вѣчностью, тайны которой раскрываетъ передъ восхищеннымъ взоромъ непостижимое въ своихъ нѣдрахъ милосердіе. Поэтому разъ намъ присуща жажда знанія и голосъ ея нельзя заглушить никакими софизмами, не лучше ли согласиться съ Гёте, что наука и вѣра — наши путеводители къ храму вѣчной истины. Не правы ли алхимики, обѣщая, что философскій камень исцѣлитъ болѣзни, превратитъ металлы въ золото и, кромѣ того, укажетъ, какъ составить эликсиръ жизни. Пусть ихъ философія ошибочна, но она полна свѣтомъ, надеждой и радостью. Горизонты, открываемые ею, безграничны, и въ темномъ пространствѣ вѣчности чудный голосъ любви звучитъ волшебнымъ призывомъ всѣмъ плачущимъ, всѣмъ страдающимъ, всѣмъ обиженнымъ — ибо не даромъ сказано, что они утѣшатся.
XV.
Le front d’homme du Sphinx parle d’intelligence, Ses mamelles d’amour, ses ongles de combat; Sais ailes sont la foi, le rêve et l’esperance, Et ses flancs de taureau le travail d’ici bas. ElipUas Levi.
Evohé, Iacchos, Seigneur du Sphinx, qui unit le plus bas au plus elevé: les reins de la bête sauvage à la tête et aux seins de la femme.