— Хорошо, Павел Сергеевич. Спасибо.
Макеев с ласковой усмешкой смотрел ему вслед. Складки на его большом умном лбу разгладились.
Враг подступал к границам Тульской области, и линия фронта проходила уже близко от Лихвина. Все чаще кружили над городом фашистские стервятники. Артиллерийская стрельба, еще недавно отдаленная и глухая, доносилась все явственнее. По тихим, заросшим травой улицам грохотали, подскакивая на ухабах, военные машины с людьми и грузом, медленно тащились набитые узлами и чемоданами телеги. Вокзал был набит доотказа людьми. У кассы день и ночь дежурила очередь. Паровоз с тяжелым пыхтеньем тащил перегруженный поезд. Люди сидели на крышах вагонов, гроздьями висели на ступеньках, цеплялись за буфера.
Во дворах спешно закапывали овощи, утрамбовывали землю, сверху накладывали кирпичи, щебень, дрова.
— Уезжай, Надя, — уговаривал жену Павел Николаевич. — На тебя кулацкое охвостье еще с каких пор в обиде. Ты думаешь, забыли, как ты на коллективизации поработала?
Надежда Самуиловна молчала, сжав губы и устремив куда-то темные, как у Шуры, глаза.
— Уезжай и Витю с собой забирай.
— А Шура? — быстро обернулась она к мужу.
Павел Николаевич неопределенно развел руками:
— С Шурой ты сама поговори.