— Павел Николаевич! Шура! — сочувственно заохала хозяйка. — За что они вас?
Подошел офицер. Прокартавил, ослепляя электрическим фонарем глаза:
— Пагтизаи? Где лесная хата? Где отгяд? Где мины?
Павел Николаевич развел руками:
— Мы ничего не знаем. Мы из деревни никуда не ходим, здесь всегда и живем.
— Пагтизан! — упрямо твердил немец.
— Да ведь это же пчеловод наш колхозный. Мед, мед! Сладко! — пыталась объяснить немцу Филиппиха. — А Шурка— сынишка его, в школе учится. Зачем вы их забрали? Мы всех их знаем.
— Молчи, матка! — топнул на нее офицер и, сказав что- то конвоиру, вышел.
— Слышь, папка, — зашептал Шура: — дорогой рыластый говорил другому по-немецки, а я все-таки разобрал: «Жена — коммунистка, а сын — партизан». Откуда же немцам знать? Никто, как свой, выдал.
Павел Николаевич перевел глаза на окно, потом на сына. Тот понял, оглянулся. Конвоир с автоматом в руках дремал стоя, прислонившись к двери. Шура шагнул было к окну, но Филиппиха, возившаяся у печи, загремела ухватом. Конвоир вздрогнул и протер глаза. Что-то показалось ему подозрительным в их поведении.