Хрущов поднялся и со стаканом в руке прошел в гостиную. Налево от двери было раскрытое окно, в углу направо — изразцовая печка и рядом с ней — пианино.
— Вот я здесь сидел, — объяснил Хрущов, опускаясь в кресло подле двери, — а жена — там. Сядьте туда, — и он указал на глубокое кресло между печкой и пианино.
Сивачев сел и очутился против раскрытого окна.
Хрущов стал рассказывать сиповатым, монотонным голосом. Сивачев смотрел со своего места в окно.
Хрущовы жили в третьем этаже, но, несмотря на это, ничто не заслоняло вида из окошка, и Сивачев видел развалины домов, груды щебня, какой-то садик и наконец Семеновский плац, а за ним сбоку — стройную колокольню церкви Мирония.
Он обратил взгляд налево и вдруг замер.
Перед ним за несколькими рядами низких полуразрушенных домов встала потемневшая стена с трещинами, два черных пятна от заколоченных окон и высоко, в пятом этаже, раскрытое настежь освещенное одинокое окошко.
Сивачев как зачарованный не мог отвести от стены глаз.
— Чего это вы так уставились? — спросил Хрущов, прерывая рассказ.
— Удивительный у вас вид… Почти центр города, всего третий этаж, а так далеко видно.