— Сейчас, — глухо сказал он, — дух слегка переведу, а то что-то жарко вдруг стало…
— Э-ге-гей! Погоди! — раздался протяжный крик Дудко.
Механик быстро карабкался наверх, спеша к машине Самарина.
— И хороший ты тракторист, ничего не скажешь, но для начала дай-ка я, брат, сам попробую.
— Я тоже могу, — обиделся Самарин.
— А кто ж за тебя вести будет? Конечно, сам сведешь, но пока вставай, да быстро! — торопил Дудко.
Самарин оглянулся на подошедшего Козлова: тот утвердительно кивнул головой: «Вставай, мол!».
Сменив Самарина, Дудко быстро перебрал рычаги и, приподнявшись на сиденье, всем корпусом подался вперед. Теперь он походил на всадника, стоящего в стременах мчащейся лошади.
Перегнувшись вперед, не глядя на рычаги и педали, он безошибочно, точно орудовал ими. Мотор то затихал, то взвывал изо всех сил. Вот он взял особенно высокую, звенящую в ушах ноту и стих: центр тяжести трактора приблизился к самому краю обрыва. Трактор на какой-то миг застыл, словно думая, что ему делать дальше, затем лениво наклонился носом вниз и, звеня рессорами, шлепнулся о склон берега. А потом снова заработал, взревел мотор — трактор осторожно, будто живое существо, начал спускаться вниз. А Дудко все стоял, полусогнутый, напряженный, как струна, собранный до предела, всецело поглощенный спуском.
Сколько он длился, этот тридцатипятиметровый спуск? Минуту, пять, а может быть, восемь? Что думал механик во время спуска, был ли спокоен или волновался? Дудко не мог потом вспомнить. Он будто слился с трактором, и единственное, что интересовало его в то время, была вон та находящаяся под ним синеватая полоса заснеженного льда. Полоса разрасталась. Она казалась теперь огромным сизым небом, которое очутилось почему-то не над головой, а внизу. Наконец машину качнуло, гусеницы стукнулись, заскребли о лед, и трактор, словно избавившись от тяжелого груза, легко и плавно пошел по льду.