— Пожалуйста, — предложил Абрамов садясь, — я слушаю.
Люди продолжали молчать, и это затянувшееся молчание еще более подчеркивало напряженность момента.
Козлов сидел рядом с Дудко и Складчиковым, всматривался в обожженные морозом и еще более разрумянившиеся от жары и волнения лица трактористов и думал:
«Неужели сейчас кто-нибудь подымется и скажет: «Отказываюсь!». Я бы на его месте сгорел со стыда…»
Наконец, едва не опрокинув табуретку, поднялся коренастый, круглолицый Евдокимов:
— Прошу прощения, как говорят, и так далее, и тому подобное. Может быть, вы, Евгений Ильич, поскольку я немного, как говорят, не совсем трезвый пришел, во мне сумлеваетесь, то напрасно. Потому что Евдошка пьет, а свое дело знает. Взрослому человеку не выпить никак невозможно, тем более, когда угощают. А что касается дела, то не извольте беспокоиться, — долго будет меня помнить. Потому что не лей грязь на чистое дело. И точка! — Евдокимов рубанул рукой в воздухе и замолк.
Все удивленно смотрели на тракториста.
— Да чего его, пьяного, слушать! — раздались голоса. — Ты молчи лучше или выйди!
— Нет, простите, Евгений Ильич. Вы мне скажите, вправе я дать ему в морду, если он меня запугать желает: замерзнете, погибнете, не дойдете.
— Кто? Кто это? — посыпались вопросы.