Но Милочка сумела-таки настоять на своем. Дуняша покорилась, но все-таки продолжала шептать:
— Ой, барышня, достанется нам с вами… помяните мое слово!
— Ничего, ничего, Дуняша! Не бойся! — ободряла ее барышня.
И так, пока бабушка сидела, «задумавшись», на балконе, в спальне ее торопливо и в тишине совершалось страшное дело и приходило уже к концу.
Когда Евдокия Александровна пробудилась из своей «задумчивости», Милочка с веселым и любезным видом, но как бы несколько смущаясь, подошла к ней: такой вид бывает у человека, сделавшего, по его мнению, хорошее дело, но не вполне уверенного в том, найдут ли другие это дело хорошим, как за это дело люди отнесутся к нему, к человеку, потрудившемуся над этим делом, — погладят ли его по голове, или «дадут подзатыльника».
— Пойдемте, бабуся! Что я вам покажу!.. Что-то хорошее, хорошее! — сказала Милочка, беря бабушку за руку и пытаясь поднять ее с кресла.
— Что у тебя там такое? — отозвалась та и, зевая и кряхтя, встала с кресла.
— Вот сейчас увидите! — говорила Милочка, таща бабушку за руку в ее спальню.
Вошла бабушка в спальню, да так и ахнула.
Евдокия Александровна больше всего на свете боялась сквозного ветра, и для того, чтобы было спокойнее, она решила раз и навсегда не выставлять в своей спальне зимних рам, и уже лет десять зимние рамы не выставлялись. Только в жару она выходила на балкон и отворяла окно в столовой или в зале, но никогда в одно и то же время два окна разом в двух комнатах не отворялись. Избави Боже!