— Да… но все-таки они тебе — не компания! — твердила бабушка.
— Почему же? Они такие славные… они умные, бабуся, — право, умные! — настаивала Милочка. — А уж если им нельзя в залу, так я пойду к ним на деревню…
— Ну, нет, нет! уж лучше здесь… ступайте в залу! — сказала бабушка.
А в другой раз, когда к Милочке собрались в гости ее деревенские знакомые, бабушка даже приказала Марфуше подать им в залу чаю, молока, хлеба, масла и сладкого пирога. Милочка за такое угощение расцеловала бабушку, а старушка, поправляя смятую Милочкой свою кружевную косынку, ворчала, — но уже без всякого неудовольствия:
— Ох, уж ты, вольница! Приберу я тебя к рукам, ты у меня будешь шелковая… да?
— Как же, бабусенька, непременно! — соглашалась внучка.
— Что это еще за «бабусенька»? — заметила ей Евдокия Александровна. — Зови меня «grande maman», как вообще зовут своих бабушек все приличные девочки…
Милочка, конечно, сказала: «хорошо бабуся!» Но бабушке редко приходилось слышать, чтобы внучка назвала ее, как должно, «grande maman»; у Милочки все больше выходило «grande бабуся» или «grande бабусенька»… Бабушка несколько раз останавливала ее и, наконец, махнула рукой, после чего французский язык был оставлен, а «бабуся» и «бабусенька» опять пошли в ход.
Впрочем, бабушке так нравились розовые губки, произносившие эти слова, что она в этих словах уже не находила ничего «неприличного»…
Однажды вышел такой случай: какой-то крестьянин просил у бабушки ржи, и бабушка отказала ему… Крестьянин ушел и, спустившись с крыльца, остановился, в раздумье почесывая затылок.