— А как же ты смела так говорить тогда? — продолжала бабушка, нежно теребя ее за ухо.
— Я, бабуся, тогда очень рассердилась… — возражала ей внучка.
— Вот это мило! Да разве такие маленькие девочки могут сердиться?..
— Как же! Могут!.. Ведь у них же сердце есть… — утвердительно ответила Милочка.
Бабушка только покачала головой…
Трогательно было видеть, как поутру, при прощании, бабушка и внучка нежно обнимались и целовали друг друга…
— Смотри же, Фома, — осторожнее вези барышню! — говорила бабушка, стоя на крыльце и строго смотря поверх очков на своего старого возницу, пока Милочка со своей Протасьевной усаживалась в коляску.
— Знаю, матушка Евдокия Александровна! Не первый раз ехать приходится, храни Бог!.. — отозвался Фома, молодцевато натягивая вожжи.
— Ты ведь знаешь наших серых… — внушительным тоном продолжала бабушка. — Они — смирны, смирны, да вдруг и подхватят… Под гору-то хорошенько сдерживай их!
Серые смиренно стояли, понурив головы, и если бы они могли понимать человеческую речь, то, вероятно, чрезвычайно удивились бы тому мнению, какое высказывала бабушка об их ретивости.