— Ну как Степан, — спросил опять Вася, — не ранен?
— Да все сидит в окопах, — вздохнув отвечал Петр, — теперь вот уже два месяца! Измаялся, пишет, вода и пища плохая, цынгой у них в полку, пишет, половина больны. Зарядов дают мало, а немец все жарит тяжелой артиллерией. Да, дела, дела! — и Петр опять тяжело вздохнул.
— А кружечку вашу с клеем-то я подобрал, — прибавил он с добродушной улыбкой, — не извольте беспокоиться, в целости и сохранности у меня в комнате на окне стоит.
Вася радостно улыбнулся.
— Вы ее уберите, Петр, — быстро заговорил он, — а то, знаете, тетя и француз мне ни за что не позволят клеить, а я вот сейчас к Филимону сбегаю, может быть, он мне склеит.
И Вася, перепрыгивая через ступеньки крыльца, бросился бежать по дорожке. Пробежав цветник, он свернул в аллею и, добежав до ограды парка, повернул на двор, где тянулись многочисленные хозяйственные постройки. Он запыхался и весь вспотел от жары и волнения, но здесь можно было передохнуть, здесь он чувствовал себя в безопасности, сюда редко заглядывали тетушка и Франц Маркович.
Засунув руки в карманы и насвистывая (то и другое строго воспрещалось Францем Марковичем), Вася побрел по двору. Жара стояла невыносимая, и вся усадьба, казалось, вымерла. Даже куры, и те куда-то спрятались в тень. Только из молотильного сарая доносились какие-то мерные стуки. Вася направился туда.
— Филимон, — сказал Вася, заглядывая в полуоткрытую дверь, — а, Филимон!
Филимон — плотник, давнишний приятель Васи, босой, в расстегнутой рубахе, старательно стругал на верстаке какую-то доску.
— Ступай, барчук, — сердито проворчал обычно добродушный Филимон, — мне из-за тебя здоровая была нахлобучка, и говорить мне с тобой не велено. Ступай, ступай!