— Что вы, что вы, Петр Миронович, — как бы испугавшись воскликнула Дарья Савельевна, — да наша барыня его и на порог не велела пускать, он, говорит, большевик, а большевику я у себя в доме жить не позволю.
Петр вдруг с треском захлопнул буфет и, исподлобья посмотрев на Дарью Савельевну, обрезал:
— Теперь никаких таких своих домов нет, и никакого права у нее нет Степану здесь жить запрещать. Теперь революция произошла, господское время кончилось!
Дарья Савельевна скривила рот и постаралась выразить на лице глубокую обиду за барыню.
— Бог вас накажет за эти слова, Петр Миронович, — сказала она сокрушенным тоном.
— У бога поважнее дела есть, — сурово возразил Петр и вышел из буфетной.
Дарья Савельевна поспешно покатилась к Анне Григорьевне; в душе она радовалась, что ее давнишний враг Петр, наконец-то, попадет в немилость к барыне.
— Матушка-барыня, — загнусила она нараспев, — и Петр тоже большевиком стал, я к нему со всей вежливостью, так и мол и так, барыня приказала, а он на меня как цыкнет, как ногами затопочет, да как кулачищем по столу хватит, чуть всю посуду не перебил! Нет, говорит, теперь господ, теперь, говорит, революция, где, говорит, захочет Степан, там и будет жить, да опять кулачищем как хватит.
Анна Григорьевна сверкнула глазами и встала, шумя своим шелковым платьем.
— А, так... — грозно начала она.