Говоря эти слова, Рабле внимательно изучал выражение лица молодого человека.
– Мэтр, – вдруг сказал Манфред, – я заехал проститься.
– Проститься? Куда это ты направился? А попрощался ли ты со своей чарующей веселостью, которая мне так нравилась в тебе? Из-за нее я и выделили тебя в людской толпе… А попрощался ли ты с буйством юной, переливающейся через край жизни?.. Разве ты уже не Жан Зубодробитель, большой любитель выпить, веселый рассказчик и кутила, в обществе которого словно пробуждаешься к новой жизни? Неужели ты больше не заслуживаешь прозвища, придуманного мною по дружбе?
– Нет, мэтр, – ответил Манфред, силясь улыбнуться. – Разве вы не видите, что я больше не похож на мессира Жана Зубодродителя, имя которого я принял по вашей воле?
– Ей-богу, это правда, сын мой… Ты перестал быть копией самого монашествующего изо всей монастырской братии, с ненасытной глоткой, неутомимого рассказчика всевозможных историй о рогоносцах, которые так приятно было слушать, а также и смотреть. Что же с тобой произошло?
– Произошло вот что. Я уезжаю далеко, очень далеко… Оттого-то я и печален.
– И только-то? Так оставайся!
– Нет, мэтр, мне надо ехать.
– Ну, не раньше, чем отобедаешь со мной еще разок.
– Мэтр, – запротестовал Манфред.