ПЛЕМЯ НЕЗНАКОМОЕ
«Здравствуй, племя младое, незнакомое! Не я увижу твой могучий поздний возрастъ, когда переростешь моихъ знакомцевъ и старую главу ихъ заслонишь отъ глазъ прохожаго». Было это написано о молодой рощъ гдъ-то въ Псковской губернии, но цитируется всегда въ примънении къ подростающей молодежи. Главныхъ словъ тутъ два: «здравствуй» и «незнакомое». Второе изъ нихъ мы, люди на закате, произносимъ уверенно: племя, действительно, совсъмъ незнакомое. Но въ слово «здравствуй» не такъ легко вложить полную уверенность. «Здравствуй» значитъ: одобряемъ, желаемъ побъды. Одобряемъ ли? желаемъ ли побъды? Отцамъ въчно кажется, что дъти уклоняются въ ересь; въчно до сихъ поръ это оказывалось ошибкой, и все же…
Оставимъ лучше оцънку въ сторонъ, а займемся просто наблюденимъ. Что за лицо у нынешней молодежи? въ чемъ содержаше духовнаго ея существа? Исключительно важный вопросъ, но при отвътъ на него никакъ нельзя избъжать упрека въ поверхностности. Научное обслъдование тутъ врядъ ли мыслимо, и на документы не сошлешься. И гдъ взять «документы»? О молодежи такъ мало пишутъ; даже романовъ, какъ это ни странно, о ней не пишутъ. Конечно, въ каждомъ романъ есть юноша и дъвица, но не о томъ идетъ у насъ ръчь. Я вотъ сижу и стараюсь вспомнить, за послъдние годы, книгу о душъ современнаго отрочества, о томъ, что творится у нихъ въ уме и въ сердце, объ ихъ внутреннемъ отношенш къ вопросамъ, которые мы когда то называли проклятыми и мучительными: почти нечего вспомнить. Вина, можетъ быть, моя, не досмотрълъ; но за мою память вышли послъ войны, въ области большой литературы, только двъ такия книги. Одну написалъ Уэльсъ, подъ заглавиемъ «Джоанъ и Питеръ»; но оба ея героя успъли принять участие въ войнъЬ, и теперь имъ за тридцать, а насъ тутъ занимаютъ тъ, кому нынче двадцать или меньше. Имъ посвященъ романъ французскаго поэта Андрэ Жида: поэтъ онъ крупный, но романъ, по моему, нехорош, неприятный и какой-то безполезный; называется онъ «Фальшивомонетчики». Другихъ документовъ я не знаю, а потому обойдусь собственными впечатлъшями.
Поле этихъ впечатлъний довольно широко, мнъ довелось за послъдние годы много скитаться; но есть двъ группы молодежи, которыхъ я касаться не буду. Советской России я не видалъ, поэтому о тамошнемъ юношества, ничего изъ первыхъ рукъ не знаю: а о подростающемъ поколънии моего собственнаго племени, въ Палестинъ и повсюду, не берусь судить по причине обратной — я къ нему стою черезчуръ близко, изъ за деревьевъ, пожалуй, лъса не видно. Ръчь у насъ будетъ о молодежи европейской и американской. Я къ ней давно присматриваюсь, и, какъ уже сказано, имелъ случаи наблюдать ее во многихъ странахъ, отъ Канады до Италии и до Южной Африки; гдъ издалека, гдъ и въ упоръ; во всякомъ случаъ, сложились у меня выводы четкие и выпуклые. Правильные ли выводы — не мнъ ръшать.
Прежде всего, мнъ кажется, важно запомнить одно обстоятельство: почти всъ, или просто всъ проблемы этическаго порядка, что насъ когда-то мучили во дни нашей юности, успъли уже давно изъ проблемъ превратиться въ аксиомы. Самый яркий примъръ, конечно, «женский вопросъ». Насъ во время оно волновала даже такая проблема: нравственно ли это, если барышня придетъ къ одинокому студенту просто посидъть, безгрешно посидъть? Сегодня врядъ ли найдется кружокъ молодежи на свътъ, гдъ бы даже вопросъ о многоженстве или многомужествъ удостоился обсуждения подъ угломъ этической оцънки. Свободная любовь, измъна, внебрачное материнство, гомосексуализмъ и прочее — все это можетъ быть удобно или неудобно, опрятно или неопрятно, «по-товарищески» или нетъ, но мораль здъсь больше не при чемъ, и спорить не о чемъ.
Отпалъ этический подходъ и къ вопросамъ общественнымъ. Я помню, въ моемъ городъ когда то застрълился студентъ, не выдержавъ разыгравшейся въ душъ его борьбы между какими то двумя мировоззръниями — а какими, не помню. Думаю, теперь это было бы невозможно; во всякомъ случаъ, теперь такой самоубийца былъ бы нелъпымъ исключениемъ, а тогда его «многие понимали». Враждуюцце лагери остались, и вражда у нихъ свиръпая, но узлы, въ которыхъ она поляризируется, врядъ ли бы назвалъ я «мировоззръниями» въ старинномъ смыслъ: это просто программы или платформы; и разделъ между ними — арена, тогда какъ между Мировоззениями въ наше время разделъ назывался — пропасть. Проблемы стали аксиомами; кому это любо, тотъ выбираетъ себе аксиому по вкусу и воюетъ противъ другихъ акстомъ, но николько при томъ не отрицаетъ, что и то — аксиомы. То, что отличало юношескую мысль въ началъ въка, мучительныя родовыя схватки ницшеанства, футуризма, русскаго марксизма, «надрывъ», подвижничество искания — все это стерлось.
Отсюда, въроятно, возникла та черта, что резче всъхъ другихъ, быть можетъ, отмъчаетъ несходство между молодежью новой и прежней: у новой молодежи нътъ культа собственнаго мнъния. У насъ этотъ культъ былъ первой заповедью всякой общественной религии. Намъ казалось, что «свое мнъние» — святыня; что величайшая польза, какую ты, онъ или я можетъ принести человечеству, заключается именно въ выявлении и утверждении «своего» взгляда; если я этого взгляда не выражу и не буду отстаивать, я виновенъ въ предательстве мирового интереса. Оттого мы такъ обидчиво и ревниво отрицали авторитеты. Я бы не сказалъ, что мы въ то время поголовно отвергали величие великихъ умовъ. Были и у насъ боги философские, политические, литературные; но намъ чудилось, что служение этимъ богамъ должно носить форму постоянной проверки, и проверки именно аршиномъ нашего собственнаго мнъния. Не высказать собственнаго мнъния значило, въ нашихъ глазахъ, утаить отъ человечества одну изъ тъхъ химическихъ капель, взаимная реакщя которыхъ и даетъ въ итогв «истину». Искать истину: это считали мы долгомъ и назначениемъ каждаго, будь онъ великъ или малъ, рядовикъ или гений; если я, последний изъ последнихъ, не выйду на поиски, отъ того уменьшится сумма наличной истины въ обиходъ.
Все это исчезло. Новая молодежь ищетъ авторитетовъ; не только довъряетъ имъ, но и любитъ довърять. Ей нравится именно то, что мы ненавидъли — стоять на вытяжку, руки по швамъ, и принимать ясные, коротаю, безспорные приказы. У кого есть этотъ фельдфебельский талантъ — отдавать ясные приказы — тому она охотно даритъ титулъ «вождя»: слово, котораго не было и быть не могло въ нашемъ словаръ тридцать лътъ тому назадъ.
Эта черта породила другую, съ которой намъ, людямъ на закате, особенно трудно примириться: новая молодежь глубоко равнодушна къ политической свободе. Она не станетъ на стены лтзть не только въ защиту парламентскаго контроля надъ властью, но и во имя свободы печати, трибуны и союза. Все модные диктаторы последнихъ лътъ опирались на молодежь; самый послъдовательный изъ нихъ тотъ, который изъ орудий порки, пытки и казни сдълалъ гербъ и изъ слова «свобода» ругательство, держится на своей вышкъ только благодаря поголовному обожанию молодежи.
Объяснений можно предложить несколько. Вотъ одно: можетъ быть, поколение передаетъ поколению свою усталость. Я мало верю въ то, что поколъние способно воспринять от предшествовавшаго поколения ценности положительные, напримъръ, ту ценность, которая называется «горький опытъ»; но усталось передать, пожалуй, можно. Мы въ свое время думали много и усердно; ничего не надумали, кромъ всемирной бойни; изъ этой бойни мы вышли съ великой неохотой (явной или подсознательной, все равно) дальше ломать голову надъ ръшетями, которыя жизнь опять, можетъ быть, оплюетъ кровавой слюною; и это отвращение къ гимнастикъ мысли, въроятно, передалось нашимъ дътямъ. Но возможно и другое объяснеше: что дъти наши тоже думаютъ, и именно путемъ обдумывания дошли до того безразличия къ бывшимъ пробле-мамъ, о которомъ я только что говорилъ. Разъ между взглядами Ивана и взглядами Петра никакой, въ сущности, нътъ бездны, то ужъ, право, не такъ важно, будетъ ли представлено твое или мое собственное мнъние. Собственное мнъние давно уже не святыня и личное участие каждаго въ поискахъ истины ничуть не обязательно. Если нашелся подходящий фельдфебель, который знаетъ, чего хочетъ, и умеетъ выкрикивать слова команды — и притомъ еще любитъ это занятие — то дайте ему править и не мъшайте. Чего тутъ бояться? Почему мы непременно должны зараннее ръшить, что министръ — поелику онъ министръ — обязательно воръ или насильникъ? Почему не предположить, что министръ, въроятно, есть обыкновенный приличный господинъ, какъ вы да я, и съ такими же точно добрыми намърешями? Все дъло въ «презумпции». Презумпция новой молодежи по отношению къ носителю власти — доверие. Покуда не будетъ доказано, что онъ плохъ, нътъ никакихъ основами сомнъваться въ томъ, что онъ окажется хорошъ; и потому нътъ никакихъ оснований душить его ежеденнымъ полицейскимъ надзоромъ подъ маской парламентаризма, или травить его въ газетахъ. Наша презумпщя была обратная: носитель власти, хоть — будь онъ ангелъ по природъ, неизбежно тяготъетъ къ превращению въ тирана — именно потому, что онъ носитель власти; а оттого надо глядъть за нимъ въ оба и каждое утро тащить въ палату на перекрестный допросъ при участии пятисотъ прокуроровъ.