СОЛЬВЕЙГЪ
(1915)
По воскресеньямъ иногда къ хозяйкъ приходить племянница; мужъ ея — солдатъ, она служить бонной въ Кенсингтоне и получаетъ выходной день разъ въ две недели. У хозяйки внизу маленькая гостиная, и тамъ стоитъ фортепиано; племянница играетъ слабо, но настойчиво, иногда упражнения, а иногда что-нибудь такое, что играютъ къ кинематографе. Въ последнее воскресенье, приотворивъ свою дверь, я сверху услышалъ, какъ она разбирала первые такты чего-то знакомаго. Песня Сольвейгъ? Очевидно. Я захлопнулъ дверь. Въ Европъ не осталось, кажется, ни одного разстроеннаго пианино, изъ котораго не исторгалась бы хоть разъ въ недълю песня Сольвейгъ; мы даже какъ-то спорили съ однимъ приятелемъ, что больше надоело, — пъсня Сольвейгъ или Тiррегагу; но я не думалъ, что она проникла даже въ нашъ древний переулокъ, забытый Богомъ, и что ее можно такъ плохо играть. Я захлопнулъ дверь, — она у меня толстая.
"Быть можетъ, пройдетъ и зима, и весна,
и потомъ лето за ними, и весь годъ;
но когда-нибудь ты вернешься, — я это знаю навърно;
и я буду ждать, потому что я такъ объщала на прощанье.
Пусть сохранить тебя Богъ, гдъ бы ты ни скитался на свътъ;
пусть помилуетъ тебя, если ты стоишь у подножия Его.
Здъсь я буду ждать, пока ты не вернешься;