Вторичный звонок, a за ним еще два сряду прервали их речи.
— Ах, Боже мой, гости!.. И дамы! — вскричала отчаянно Софья Никандровна, застегивая последнюю пуговицу перчаток. — Ах, отстань, Бога ради! Веди кого хочешь, только меня оставь в покое и сама выходи в приличном виде!
И она величественно направилась в приемные покои. Надя посмотрела ей вслед, покачала полунасмешливо, полуукоризненно головой и поспешила пойти утешить и выручить изгнанную сестренку.
Между тем Аполлинария и Ариадна тоже не бездействовали.
Когда Надежда Николаевна оставила их вертящимися перед зеркалами в гостиной, Полина сказала сестре, которая упражнялась в грациозных реверансах:
— Ишь, как ее мама нарядила!.. Платье её сто рублей стоило! Я сама видела, как мама платила…
— Да, но у неё и в нем такая же вульгарная наружность, — заявила Риада. — Elle n'a rien de distinguИ!.. (В ней нет ничего элегантного!)
— Платье бы ничего, — продолжала старшая, — у меня еще лучшие будут, но мне досадно, что мама отдала ей свой жемчуг… С какой стати?.. Она ей не родная дочь, зачем же отнимать у своих? Это несправедливо!
— A мне все равно!.. М-lle Наке говорит, что лесные ландыши на хорошо воспитанной особе наряднее, чем драгоценные брильянты на невоспитанной.
— Ну, что там воспитание?… Были бы деньги да красота!.. Дурная — что ни надень, что ни скажи — все гадко, a хорошенькая да нарядная — всегда первой будет.