— Жаль, — прервала первая тягостное молчание Аполлинария Фоминична. — Нравный он у вас, непочтительный… Нехорошо…
— Что ж, мальчик самолюбивый… Ему стало обидно… — начала было мать.
— Нам обидно, что сын у нас дерзкий и никуда не годный растет! — оборвал ее генерал.
— Отчего ж «никуда не годный»? — обиделась Софья Никандровна. — Ты, когда рассердишься…
— Мы, знаешь ли, лучше об этом после поговорим! — снова перебил её речь Николай Николаевич. — Что следовало бы его отдать в какое-нибудь закрытое учебное заведение, подальше от домашнего баловства, — в этом никакого нет сомнения. Но… теперь не время рассуждать об этом. Утомлять Аполлинарию Фоминичну такими домашними сценами совсем не годится… Вы уж нас простите!
— Э, батюшка Николай Николаевич, мне недаром восемьдесят три года: всего я в жизни насмотрелась, и знаю, что в самой лучшей семье не обойтись без горя, да без домашних переделок… Это что еще — мальчик, юнец, его и поучить, и наставить на хорошее можно, лишь бы согласно… не было бы с одной стороны разума, a с другой баловства…
— Да, вот, именно!.. Баловство да поблажки с детства не мало людей погубили… Ну, — обратился генерал к девочкам, переменив топ: — вы что, стрекозы, присмирели? Что пирожка не докушиваете?.. На здоровье!.. Просим покорно!.. A твой чай? Надя, совсем простыл.
— Это не мой, папа, это Фимочкин… Она что-то его не кушает.
— Да она так к тебе приклеилась, что её и не видно.
— Любимица, должно, старшей сестрицы? — улыбаясь, спросила старуха.