— Довольно, Фима! — собравшись наконец с духом, решительно сказала сестра. — Если ты меня любишь и не хочешь, чтобы я ушла, перестань говорить… Ты так разболталась, что даже устала… Вот, посмотри, как закашлялась!.. Достанется нам уже от Антона Петровича!
— Ничего не достанется. Это так… пройдет… Мне сегодня гораздо лучше… A я давно хотела тебе рассказать все, что думаю, — хриплым, шепотом договаривала Серафима.
— Это хорошо, что ты мне сказала. Я никак не воображала, чтобы тебе вздумалось…
— Что такое?..
— Да, вот, что ты так опасно больна, — говорила, не глядя на нее, Надежда Николаевна. — Я, вот, непременно, как только придет доктор, скажу ему, что ты вообразила, что умираешь… Ты увидишь, как он засмеется.
Фимочка повернула к ней голову и несколько секунд пристально смотрела в лицо ей. Девушка чувствовала этот строгий взгляд ребенка и боялась пошевельнуться, чтоб не выдать того, что творилось у неё в душе.
— Может быть, доктор и засмеется, — медленно выговорила Фима, — a ты не засмеешься, — решила она голосом полным убеждения. — Ну, посмотри на меня, Надя… Ну, если ты говоришь правду, — засмейся!.. Ага! Не засмеешься!
Она опрокинулась на подушки и снова устремила взгляд, на этот раз уже равнодушный и усталый, в небо.
— Напрасно ты это так… беспокоишься, — сказала она, наконец. — Я знаю… Я давно уже знаю…
— Что же ты знаешь?