Китаец догадался о моем недоверии и принялся горячо защищать своих соотечественников, доказывая, что они честный народ, и взявши деньги, ни за что не обманут.
— А мой товарищ? — спросил я.
— Он уже выпил. Он храбрей тебя.
Я не стал колебаться. В самом деле — с одной стороны смертная казнь, а с другой — шанс на спасение; лучше выберу второе.
— Ну, давай твое сонное зелье, урод! — сказал я тюремщику.
Бесцветная, неприятного вкуса жидкость слегка обожгла мне горло. Спустя несколько мгновений со мной произошло что-то странное. Я чувствовал, что опускаюсь на пол, что глаза мои закрываются, что я теряю способность к движению. Но сознание не отлетало, я слышал шаги тюремщика и стук затворившейся двери, слышал, как старик китаец бормотал, вероятно желая ободрить меня, какие-то изречения, должно быть из Конфуция; я сознавал, что со мной происходит, и не мог пошевелить пальцем, не мог поднять веки… Мысли самого неприятного свойства одолевали меня. А что, если произойдет какое-нибудь недоразумение? Что, если меня зароют в землю живого или сожгут — как часто делают японцы с трупами? И я буду сознавать это, не имея сил показать, что я жив! Проклятое зелье! Я думал, что хоть потеряю сознание. Знал бы — ни за что не выпил… Минутами на меня находил почти безумный ужас и я пытался сбросить с себя это наваждение: напрасно! тело не повиновалось мне. Поэтому мне оставалось только утешаться соображениями, что патрон, наверное, принял все меры против возможных недоразумений.
Время шло. Я слышал шаги людей, разговор на японском языке. Потом почувствовал, что меня ощупывают, теребят, завертывают в какое-то покрывало и сажают в неудобнейшее помещение, чуть ли не в бочку (так оно и оказалось).
Но вот в тюрьме началась какая-то суматоха, послышались крики, я узнал голос Вами.
Спустя минуту в дверь клетки ворвалась толпа, раздались выстрелы, стоны, звуки падения тел.
Затем я почувствовал, что меня вытаскивают из бочки, и бросают, точно узел на циновку.