Трупы тысячами устилали землю. Они лежали рядами, грудами, вперемешку с больными, корчившимися в судорогах. Меня поразило выражение лица доктора. Он пристально всматривался в лагерь, где его микробы делали свое дело. По-видимому, успех опыта вовсе не радовал старика. Лицо его исказилось, точно от какой-то внутренней боли, губы кривились, глаза приняли странное, безумное выражение.
Генерал поздравил его с блестящим успехом. Он угрюмо ответил, что не сомневался в нем, и продолжал с тоской всматриваться в лагерь.
Губы его зашевелились и он произнес, по-французски, словно продолжая беседовать с офицерами:
— Это слишком — решительно это слишком! Он указал рукой на груды трупов.
— Это слишком, это слишком. Какая бойня! Да, это слишком!..
Я понял, что внутренний голос упрекает его за массовое убийство. Действительно, он продолжал, точно защищаясь:
— А что же я мог сделать? Допустить гибель белых, поражение которых повлечет за собой конец России, конец Европы, конец нашей расы? Нет, ведь нет! Нельзя было допустить гибель культуры, с помощью которой моя несчастная родина, после стольких лет борьбы, крови, бедствий, могла вступить, наконец, в ряды свободных наций… Да, но все-таки слишком много трупов!
Офицеры с недоумением слушали. Очевидно, его рассудок не вынес ужасного зрелища.
— Да, верно, верно, — продолжал он, — но это слишком. И потом, эти китайцы трусы, они боятся ухаживать за больными. Они оставляют их без помощи… Надо их научить, надо им показать, как делают в белых странах… Ах, глупцы!
Подождите, я приду к вам, я научу вас. Это не может Так продолжаться…