— Но вы забыли о пытке, железной рубашке, о водяной змее… Поглядите на все, что нас окружает, на эти щипцы, колья, дыбы, плахи…
Она вздрогнула.
— Да, — простонала она, — я боюсь пытки. Но, дорогой друг, — тут она прильнула ко мне и прошептала мне на ухо, — вы можете дать мне смерть без страданий.
— Я?
— Да, вы! У офицера на поясе висит кинжал; схватите его и заколите меня. Я умоляю вас… вы избавите меня от пытки, от истязаний.
— Она права, права! — пронеслось у меня в голове — это единственный выход в ее положении…
Я быстро повернулся к ничего не подозревающему Ванг Чао, выхватил из ножен кинжал и поднял руку.
Но молодая девушка, очевидно, боялась, чтобы я не ослабел в последнюю минуту. Вся дрожа от жадного желания, она вырвала у меня кинжал и вонзила его в свою белую грудь. Я и Пижон бросились поддержать падающее тело; китаец выхватил кинжал из раны.
Между тем, стоны девушки, рана ее не была смертельна — и восклицания Пижона и Ванг Чао подняли тревогу на площади. Не успели мы опомниться, как нас окружила толпа солдат. Судя по их угрожающим лицам и жестам, они предполагали с нашей стороны какое-нибудь покушение против офицера. Но последний остановил их жестом и что-то быстро заговорил по-китайски, вероятно, объясняя им, что тут произошло. Кончив свою речь, он взмахнул кинжалом — и упал с перерезанным горлом.
Несколько мандаринов явились на шум. Мне и Пижону снова надели колодки, а мисс Аду приговорили к пытке раскаленным железом и сожжению на костре. Еще живую, окровавленную девушку привязали к столбу; ноги ее упирались в железную решетку. Двое гномов принялись нагревать решетку, которая постепенно раскалялась. Неистовая боль вызывала стоны у истязаемой, заставляла ее метаться, судорожно переступать с ноги на ногу… Толпа хохотала, обезумевший Пижон, не обращая внимания на удары, сыпавшиеся на него, бешено проклинал палачей, я стискивал кулаки в бессильной ярости.