Утомленный работой, опьяненный славой и собственным величием, в окружении придворной свиты, царь направился обедать. В это время к нему подходит Прямовзорова и говорит следующее: «Постой царь, и подойди ко мне — я врач, присланный к тебе и тебе подобным — да очищу зрение твое». Посмо т рев в глаза царю, она в ужасе воскликнула: «какие бельма!.. на обоих глазах бельма!.. А ты столь решительно судил обо всем», сказав это, она сняла с глаз царя толстую плену.
«Ты видишь, — оказала она царю, — что ты был слеп и слеп всесовершенно. Я есть истина, открывающая глаза царям. Мое постоянное жительство в хижинах смертных. Я не могу жить в чертогах царских, так как стража, обсевшая их кругом, стоглазно следит за мной и воспрещает мой вход в оные. Уходя я хочу заметить тебе следующее, — продолжала Прямовзорова: «если из среды народной чуждый всякой мзды и надежды поведает тебе мое имя (т. е. истину. М. Ж.) и будет порицать дела твои, помни, что это есть твой искренний друг. Не вздумай его казнить яко общего возмутителя 75. Ну, а теперь глазами, очищенными от бельм, посмотри, что делается вокруг и как исполняются твои законы, и благодетели, которые ты так щедро даешь народу».
Картина, представшая взорам прозревшего царя, была весьма печальна: «Одежды его столь блестящи, были замараны кровью и омочены слезами. На перстах виднелись остатки мозга человеческого; вокруг царя стояли «скареды», вся внутренность которых сгорала черным огнем жадности и ненасытности. Во взорах их виднелась «хищность, коварство, зависть, ненависть». Военноначальник, посланный царем на завоевание, утопал в роскоши и веселии. «Воины почитались хуже скота, никто не радел о их здравии и прокормлении; большая часть умирала их от небрежения начальников или от ненужной строгости». «Корабли, назначенные в дальнее плавание, видел я при устье пристанища; отпущение казни и прощение преступников, чем царь особенно гордился, — едва были заметны в обширности гражданских деяний». «Законы царя направлялись в другую сторону, неправильно толковались, нарушались и медленно исполнялись. Милосердие мое сделалось торговлею и тому, кто больше давал (взяток) стучал молоток жалости… В городе я прослыл не милосердным, отпускающим вин, а обманщиком, ханжею и пагубным коммерсантом… «Щедроты царя изливались не на государственные надобности, как-то: вспоможение нищего, одеяние нагого, прокормление алчущего, а на богатых убийц и предателей, нарушителей общественной доверенности и на женщин, кичащихся своим бесстыдством».
В этой картине разложения самодержавия нет ничего преувеличенного. В своих секретных мемуарах о России, Аруа Массон дает такую характеристику государству Романовых: «Около двадцати олигархов разделяли между собою Россию… они или сами грабили, или предоставляли грабить другим, или оспаривали друг у друга добычу, захваченную у несчастных… Начиная с самого фаворита и кончая последним чиновником, все смотрели на государственную собственность, как на мачту с призами, которые надо добыть, и бросались на нее с редким бесстыдством. Ничто не сравнится, — продолжает он, — с ничтожеством сильных мира сего в царствовании Екатерины: лишенные знаний, убеждений, возвышенных чувств и честности, они не имели даже той хвастливой чести, которая так же далека от истинной честности, как лицемерие от добродетели; бесчувственные, как колоды, лихоимцы, как мытари, хищные, как лакеи и продажные, как субретки в комедиях, они были поистине сволочью империи».
Среди этих мошенников и шарлатанов царь по своим преступлениям занимает первое место. «Он, — говорит Радищев, — является первейшим в обществе убийцей, первейшим разбойником, первейшим предателем и нарушителем общественной тишины».
Радищев по заслугам растравляется с монархом. Он казнит царя руками восставшего народа.
Возникает рать повсюду бранна.
Надежда всех вооружит;
В крови мучителя венчанна
Омыть свой стыд уж всяк спешит.