В. П. Семенников ошибочно считает, что работа комиссии тормозилась «старыми искусившимися в канцелярских делах чиновниками, совершенно неспособными к проявлению какого-нибудь творческого духа.
Беда была, конечно, не в этом. В составе комиссии были такие люди, как Радищев, Сперанский, М. Д. Чулков, у которых было достаточно «творческого духа». Но прогрессивно-буржуазная тенденция парализовалась наличием в комиссии убежденных крепостников типа Завадовского, Ананьевского и др.
Само собой разумеется, что коренную реорганизацию законодательства нельзя было провести, оставляя нетронутым институт крепостного права. Между тем, александровская комиссия, так же как и знаменитая екатерининская (1767 г.), ходила вокруг кре постного права, как кот около горячей каши, я ограничивала свою работу громкими фразами и широковещательными обещаниями.
Если, выражаясь словами Семенников а, в комиссии, по весьма понятным причинам, «не хватило творческого духа» для реорганизации законодательства, то у нее хватило духа, чтобы похоронить проект реорганизации, предложенный Радищевым, а позже Сперанским.
Итак, после ссылки и пятилетней жизни в селе Немцове Радищев в 1801 году при содействии графа Воронцова, поступает на работу в комиссию сочинения законов.
Председатель комиссии, граф Завадовский, писал Александру I, что: «В комиссии сочинения законов не довольно людей со способностями на сию саму по себе пространную часть, коллежский советник Александр Радищев мог бы в сей работе быть полезен по своим дарованиям, и склонности к письменному труду… Отнюдь не умысел, как известно многим, а неосмотрительность и некое легкомыслие подвергнули его бедам за сочинение, выпущенное не ко времени». Объясняя выпуск «Путешествия» «неосмотрительным легкомыслием», граф при этом уверял Александра, что «избавленный (из ссылки) монаршим помилованием (он) потщится усердною службою оправдать милость» царя и загладить грехи молодости. Радищеву было определено годовое жалованье в 1 500 рублей. Ему возвратили дворянство, знаки и ордена, и в сентябре месяце он приступил к работе.
Надо оказать, что своей работой в комиссии Радищев не оправдал доверия крепостника Завадовского — но зато он оправдал отзыв Сперанского. «Радищев, — писал Сперанский, — может с совершенным успехом составить историю законов, творение необходимое и в коем, по дарованиям его и сведениям, он может много пролить свету на тьму, нас облегающую». Дальше он добавлял, что «в составлении сей истории не худо будет дать ему (Радищеву) особенно заметить, чтоб углубился он розысканиями — каким образом обычай укреплять превратился в право и в каком положении сей род людей (крестьян) был в России при разных ее превращениях… Я не говорю здесь — продолжает он — о высших предметах, как то: об отношении крестьян к помещикам, т. е. об отношении миллионов, составляющих полезнейшую часть империи к горсти захвативших бог знает почему и для чего все права и преимущества… сии предметы относятся более к конституции, хотя нельзя будет пропустить их и в уложении» (речь идет о крепостном праве).
Из записки «о законоположении» и законодательного «проекта» видно, что Радищев «не пропустил» «предметов» крепостного права. Но если Сперанский за свои конституционные попытки поплатился; ссылкой, то Радищеву это стоило жизни.
К работе в комиссии Радищев приступил с ясным сознанием того, что в человеческом обществе нет «единого мнения» и что все известные нам (общества) «наполнены многими противоречиями во нравах и обычаях, законах и добродетелях. И оттого становится трудным исполнение должности человека и гражданина, ибо нередко они находятся в совершенной противоположности» (в противоречии). Что «когда между народами возникают вражды, когда ненависть или корысть устремляют их друг на друга (тогда), судия их есть меч (а не закон)», что, наконец, «право без силы было; всегда в исполнении почитаемо пустым словом… о чем свидетельствуют примеры всех времен»
Набожный и простоватый член комиссии Ильинский так описывает поведение Радищева в комиссии: «Он как я приметил, на все взирал с, критикою… и когда мы рассматривали сенатские дела и законы, то он при каждом заключении не соглашался с нами, прилагал свое мнение, основываясь при этом единственно на философическом свободомыслии». «Ему — продолжает Ильинский — казалось все недостаточным и не заслуживающим внимания, все обряды и обычаи», нравы и постановления — глупыми и отягчающими народ».