Борейко молча кивнул головой. И, словно ободренный молчаливым согласием, крепко выпивший Илья говорил:
— Личной жизни нет. В этом самое главное. Жертвенное мы с тобой поколение, Андрюша. Я понимаю неизбежность такого положения: переходная эпоха, классовые бои и прочее и прочее. А мириться с этим все-таки трудновато. И знаешь, приходит иногда такое сумасшедшее желание, — Илья закинул за голову руки, мечтательно смотрел на лампу, — начать весело жить, по-настоящему! Придать жизни этакую остроту, смак, романтику…
Андрей не вытерпел:
— А в чем ты нашел ее, эту самую романтику? В вечерах с выпивкой и патефоном?
И вскинулся Илья. Почти закричал:
— Ни черта ты не поймешь, дурья голова! В риске, пойми, в риске!
Крик пресекся, словно запоздалая мысль погналась за вырвавшимся словом, поймала и придавила его. И уже лениво, спокойно Илья закончил:
— А вообще ты прав. В вечерах, вроде сегодняшнего, романтики мало… Ну, а риск придется, наверное, оставить до войны. Первый тогда пойду. Хотя по здоровью и в армию не берут, — Илья добродушно рассмеялся. — Ты счастливый. Небось, сколько интересного на границе видишь!
Илья спрашивал просто, и все же напряжение, скрытое за простодушием, уловил Андрей. Ответ, готовый сорваться, о большой, интересной жизни и работе на границе он удержал; неопределенно пожал плечами. Вздохнул.
— Ну, знаешь, той романтики, о которой ты говоришь, там, конечно, нет.