Мы в Индигирской или Абыйской низменности. Она занимает огромную площадь от хребта Тас-Хаях-Тах на западе и до склонов Алазейского плато на востоке.
Нарты скрипят по снегу, которым закрыта нескончаемая цепь озер и болот. Двадцать процентов всей площади здесь в озерах и болотах. К счастью, мы едем, не видя заболоченной земли, туч мошкары и гнуса, роящихся в летнюю пору. Летом здесь не проехать! А зима все заровняла своим снежным покрывалом.
Над озерами и болотцами нависает корявый сухостой. Опять следы бурелома и таежных палов — пожаров. Стволы деревьев стоят по пояс обугленные. Ни зверя, ни птицы, только нарты скрипят по снегу да ямщик бежит рядом со мной за нартами. Мы греемся в этой пробежке и мечтаем о тепле камелька.
Чем дальше на север забирают наши упряжки, тем разреженней, низкорослей и комлистей становится чахлый лес. В подлеске — кустарниковая береза, кустарниковая ива. Корою такой ивы на Чукотке дубят кожу. А в Анюйском районе дубленые тальниковой корой полушубки окрашены в приятный апельсиновый цвет.
Идет к концу морозная зима. Через несколько месяцев освободятся из льдов и наши корабли в Чаунской губе.
Там тоже показалось солнце.
Я смотрю на огненный багровый шар и любуюсь рассветом.
— Учугей! Самый хорошо! — говорит ямщик, показывая на солнце.
Мы понимаем друг друга.
— Сырдан! Светает! — говорит мне ямщик.