То влево, то вправо прыгает с нарт Атык, то ложится вдруг на снег во весь рост, цепляясь за дугу и волочась, взрывая своим телом пушистый снег; живой тормоз удерживает нарты от раската. Вот снова он верхом на нартах. Перед глазами мелькают стволы листвениц, оголенных по-зимнему. Каждая из них сулила бы нам и нартам гибель, не будь Атыка.
Бешеный спуск окончен. Я ни разу не вывалился, ни разу не ударился о дерево.
— Хорошо? — спрашивает Атык, полуобернувшись ко мне.
— Очень хорошо!
— Атык хорошо? — переспрашивает каюр, как бы не довольствуясь моей первой оценкой.
— Атык — молодчина! Я напишу о нем книгу — большую бумагу, и все в Москве, где много-много больших-больших яранг, будут знать о замечательном мастерстве Атыка.
— Хорошо? — немного погодя, снова спрашивает меня Атык.
— Красиво! Красиво, Атык!
— Красиво! — повторяет за мной Атык. Красиво!..
«Красиво» — новое слово для Атыка, и он часто повторяет его, облюбовав как обнову.