Проходит несколько часов, и вот к нам несется упряжка с двумя десятками собак.
Атык едет на целой нарте, буксируя разбитую. Каюры сообща принимаются за починку. Работа спорится. И мы вскоре продолжаем путь.
Атык едет последним в караване, он щадит собачек. Рукавицами раздвигаем ветви хлесткого, запорошенного тальника. Морозно и темно. Ночь густая, темная…
Всматриваясь в ее черноту, не вижу даже Атыка, сидящего возле меня.
Мы отстали от каравана. Погода «морок», то есть, мрак, облачность до самой земли. И когда эта темнота совсем выела глаза, вдруг впереди, как вспышка магния, отчетливо загорелся и мгновенно погас огонь. Я подумал, что Атык закурил. Но табаком не пахнет. Слышу взволнованный голос каюра.
— Мыльхемиль? (огонь? спички?), — спрашиваю я его.
— Камака! (Смерть!), — отвечает Атык.
Он толкует, несомненно, о каком-то необычайном происшествии, которое, как я понимаю своего доброго спутника, не обошлось без злого духа…
— Уйна камака! Нет смерти! — говорю чукотским жаргоном, стараясь успокоить Атыка.
— Камака! — продолжает настаивать Атык и вдруг замолкает.