Степаша почему-то невзлюбила город и, как мы знаем, вернулась в село, потребовала от братьев «свои права» и превратилась именно в такую «девку с душой».
Кабан усиленно и молча допил стакан и, повернув его на блюдце, сказал, приглаживая волосы:
— Благодарствую!.. А какова «девка-то с душой» у нас? а?.. Люблю… Люблю я, брат, таких, ей-богу!.. На месте не усижу!.. Эк, братец мой, зародится же такое дитятко… Вот ты и гляди, божье-то произволенье: вышла баба-мужик!
— Что же, как она теперь поживает?
— Плохо, брат… Так тебе сказать, трудно ей… Трудно ей теперь, — с искренним соболезнованием отвечал Кабан, и лицо его приняло какое-то особенно жалостливое выражение.
— Отчего же так?
— Ноне, брат, и мужику трудно, не то что бабе… Да!.. Это вот ежели дуром на тебя налезет благодать-то, что на меня, так оно легко, что говорить! Балуйся!.. Нагуливай жир-то!
Кабан сердито заворчал было, но, тотчас же поднявшись, как будто вспомнив свою роль, обдернул розовую ситцевую рубаху, передвинул на животе голубой пояс, пригладил обеими руками мокрые волосы и, улыбаясь, взглянул мне в лицо.
— Пойдем завтра к ней на праздник, — пригласил он меня.
— С удовольствием. Я уже давно собирался, да все недосуг было.