— Да как же ты в него поверишь после всего, что видишь? — спросил раздраженно Попов. — Это изумительно!..
— Ну, мы с тобой в этом никогда не сойдемся…
IV
Приятели продолжали, по обыкновению, пререкаться, когда мы вышли на другую часть окраины и остановились у старенького двухоконного домика с палисадником. Это был дом кустаря Ножовкина, одного из тех самоучек-гениев местного мастерства, о которых говорил Струков. На дворике нас встретила целая куча ребятишек самого малого калибра, а в дверях «передней» еще не старая, худая женщина, с ребенком на руках, тотчас же сконфузившаяся и растерявшаяся.
— Что, дома ваш-то супруг? — спросил Полянкин, здороваясь с хозяйкой.
— Дома, работает, в заднюю проходите.
— В праздник-то работает?
— Он уж всегда такой у нас… прилежный к своему делу… Разве вы не знаете?
— Как не знать!
Мы прошли в заднюю, занятую мастерской. Здесь, за станком, в рубашке, засунутой по-городскому в брюки, с засученными рукавами, в фартуке, работал человек чрезвычайно высокого роста, рыжий, бритый и совершенно худой, с ввалившейся грудью, сутуловатый, в очках, с костистыми скулами на худом, темном от железной пыли лице. Это и был Ножовкин, хмурый, солидный и малоразговорчивый, но, видимо, натура выдержанная и стойкая. В особенности об этом говорили его костлявые, худые, но твердые, цепкие руки.