– Благодарствую, матушка Лизавета Николаевна, – сказал он, – за чай-сахар, вашей милости…
– Ты-то чего же торопишься, Филипп Иваныч? – спросили Морозовы.
– Я уж в другой раз приеду пособеседовать с тобой, Петр Петрович… Неколи теперь, недосуг. Я вот барыньку-то, по-старинному, поздравить завернул…
– Ну, что же, как у вас в земстве, Филипп Иваныч? – спросил Морозов.
– Ты сам, Петр Петрович, знаешь, что там… А наше дело одно: как бы греха не наделать. В этом всю и мысль полагаешь. Много было грехов-то, так на старости только одно смотришь, чтоб еще на душу не принять. Вот и все наше дело в самом этом земстве.
Я улыбнулся, что старик, казалось, заметил.
– Ох, грехи, грехи! Дело, кажись, немудреное, а куды не легко! Ежели бы его-то исполнять по-настоящему, так и то бы в самый раз было! – проговорил он, смотря куда-то вдаль, поверх моей головы. – Прощенья просим! – прибавил он, мотнув головой и протягивая Морозову старую, медно-коричневую руку.
– А то остался бы пообедать, Филипп Иваныч, – приглашали Морозовы.
– Нетутка… Неколи! – ответил он, махнул шляпой и вышел.
– Кто это? – спросил я Петра Петровича по уходе старика.